— Честно?

— Ну! — честно глядя в глаза преподавателя, ответил Оленин.

Максимыч неожиданно привлек Митю к себе, поцеловал в лоб, произнес:

— Ты молодцом! Не ноешь, не куксишься!

Митька прижался к нему, как щенок, едва сдерживая слезы благодарности и любви.

Полог палатки отодвинулся, в проеме возникла голова Гоши Юркова. Увидев Митю, Юрков остолбенел. Глаза в длинных ресницах выражали полнейшую растерянность. Митя отпрянул.

— Обувайся, Митя, — спокойно проговорил Максимыч. — Гоша, что у тебя?

— Я... У меня... Там ужинать зовут.

— Прекрасно! Иду. Вылезай, Гоша! — неожиданно раздраженно прикрикнул он. — Мне же не пройти!

Голова Юркова исчезла.

— Митя, обувайся и подходи! — через плечо бросил учитель и покинул палатку.

Еще через час отогретые пылающим костром, разморенные после неприхотливого, но сытного ужина ребята жмурились, глядя на потрескивающие поленья. Митя Оленин, перебирая струны гитары, тихонько напевал хрипловатым, ломающимся голосом:

— Откроем музыке сердца, устроим праздники из буден, своих мучителей забудем, свой путь пройдемте до конца...

Ребята тихо переговаривались, некоторые уже дремали. Юрий Максимович слушал, не сводя с Мити блестевших влагой глаз.

Леша Семенов насмешливо и злобно поглядывал то на учителя, то на Оленина.

— Дым-то какой, прямо до слез пробирает, — сказал Максимыч, поймав на себе его взгляд.

Он резко поднялся, чуть потянулся, сделал знак Мите. Тот оборвал песню.

— Все, ребята, на горшок и спать! Подъем в семь утра. Семенов, распредели дежурных по огню. Ну, встали в кружок, гасим костер!

Угасающий уже огонь с шипением исчез под грудой угольков.

Ребята забирались в армейскую палатку, посередине которой стояла буржуйка. Возле нее лежала охапка дров.

— Значит, так, — по-деловому начал Семенов. — Дежурный следит, чтобы огонь не погас. Дрова кидайте понемногу, чтобы до утра хватило. Дежурим по двое. Каждые два часа пересменок. Первый — я и Голубев. Дальше...

Мите досталось самое тяжелое время: с четырех утра, когда сильнее всего хочется спать. В шесть — пересменок, в семь — подъем. Самый разорванный сон. «Это он нарочно мне такое время выбрал, — думал Митя, раскладывая спальник. — Ждет, что я жаловаться побегу... Врешь, не дождешься!»

— А где Гошка? — спросил кто-то из ребят.

— Он в палатке Максимыча ночует.

— Максимыч же объяснял, что одному в палатке нельзя ночевать, мало ли что... Лес все-таки. Одному спать нельзя...

— Тем более Максимычу, — с отвратительной усмешкой проговорил Семенов. — Он-то точно один спать не любит... Он любит с мальчиками, — едва слышно добавил он.

Митя не успел ни о чем подумать. Ненависть с неведомой силой подхватила его, вышвырнула на середину палатки. Он накинулся на Семенова, повалил его, вцепившись в горло.

— Не смей!! Не смей говорить о нем гадости!! Я убью тебя! — орал Оленин.

— Митька, ты что?

— Прекратите, вы пожар устроите!

— Митька, отпусти его!

Полог палатки откинулся, Юрий Максимович рявкнул:

— Прекратить!

Митя отпустил Семенова, который тут же отполз и закашлялся.

— Что у вас происходит? Оленин, отвечай!

Митя молчал, тяжело дыша.

— Семенов! Что произошло?

— Ничего, — глядя в сторону, ответил Леша. — Мы боролись просто.

— Митя?