Я работал в кузнице подмастерьем, с великолепной перспективой стать затем колесным мастером, и проводил все свои одинокие дни, а зачастую и ночи, трудясь у кузнечного горна. Я частенько вспоминаю то время — более сорока лет назад, часто размышляю и об Элизабет — о той, что в будущем стала моей женой, — об испытаниях, выпавших ей на долю. Примерно в то же время, когда моя матушка покинула меня, Элизабет бродила по улицам Сент-Луиса, ожидая рождения ребенка. Разумеется, я не мог знать об этом тогда, не мог даже вообразить себе такую женщину. И все же в своих размышлениях о прошлом я люблю думать, что каждый из нас ступил на этот путь, чтобы найти друг друга. А теперь я опишу ту дорогу, что выбрал я.

Хотя я был всего лишь подмастерьем у мистера Флетчера, люди приходили и обращались именно ко мне с просьбой починить колеса их экипажей, ибо похвальные отзывы о моей работе докатились до самого Буффало. И хотя денег у меня было совсем мало, мне стало ясно, что особенно теперь, когда моя матушка уехала от меня, если я буду усердно трудиться и удача мне улыбнется, да еще с благословения этого загадочного существа, которое зовется Бог, я смогу в один прекрасный день стать богатым человеком.

Я должен здесь признаться, ибо надеюсь, что это повествование о моем долгом пути к многоженству на самом деле откроет правду, пусть даже лишь мне самому, что я был не так уж опечален отъездом моей матушки в Кертланд. С того дня, как трагически рано умер мой отец, матушка всю свою жизнь полагала на то, чтобы с величием и достоинством нести свое вдовство. В тот день, когда она впервые встретила Бригама, на ней было пышное траурное платье, а в Кертланд она взяла сундучок с черной одеждой и скромными кружевами. Забота о матушке была для меня не очень тяжким, но все же бременем, ведь я был молодым человеком, стремившимся к таким вещам, к каким, по общему мнению, и стремятся молодые люди. Много было вечеров, когда я скорее предпочел бы остаться у кузнечного горна, с тяжелым фартуком на шее, перед пламенем, горячими бликами согревающим мне лицо, чем возвращаться домой к ужину и в строгом молчании есть тушеную баранину, а затем проводить долгие часы с матушкой в гостиной, составляя ей безмолвную компанию, пока она трудится над пяльцами.

Вот почему никто не мог бы более меня быть поражен глубиною моего одиночества после отъезда матушки или высотою моего душевного подъема, когда, два месяца спустя, пришло от нее письмо. «Мой добрый сын, — писала она, — я прочно обосновалась в Кертланде. Пророк Джозеф Смит окрестил меня в здешней реке — Шагрине. Не отнесись с презрением к своей матери. Я уже стара. Я страшилась смерти, пока не познакомилась со Святыми Последних дней. Они пообещали мне Блаженство в Жизни после Смерти. И я все еще питаю надежду встретиться там с тобою».

Я ответил на письмо, рассказав, какими пустыми стали мои вечера и как сильно мне хочется снова увидеться с ней. Она ответила, что, если бы я признал Джозефа Смита Пророком, я мог бы приехать в Кертланд и жить с ней рядом.

Однако я еще не был готов так поступить. Мне пока еще очень немногое было известно об этой новой Церкви, если не считать того, о чем поведала мне матушка, да еще всяких слухов и сплетен, уже ходивших вокруг. Ведь и тогда уже поговаривали о странных брачных обычаях приверженцев новой веры. Я написал матушке, попросив объяснить, почему это вдруг я должен отдать свою преданность человеку, который есть не что иное, как просто другой такой же человек? Она ответила: «Ты его не знаешь. Хоть он и человек, он — человек Земли, избранный Богом». С каждым письмом фанатизм матушки все возрастал, пока она не стала писать свободно и подробно, повествуя об ангелах, Божественных откровениях и о чудесных золотых скрижалях. Письма укрепляли мою убежденность в том, что мне не следует отказываться от собственного будущего в Ханувере ради какого-то городишки в Огайо, расположенного посреди болотистой равнины и управляемого человеком, который обещает людям то, что может даровать лишь Господь Бог.

А потом от матушки пришла новость иного рода. «Кертланд растет, день ото дня становясь все больше и больше, — писала она. — Новообращенные Святые прибывают из штата Нью-Йорк, из Пенсильвании и даже из Вермонта, Нью-Хэмпшира и Мэна. Все они еженедельно пополняют население нашего города. Не проходит и месяца, чтобы город не углублялся все дальше в лес. Любой мужчина с топором в руках может прекрасно заработать себе на жизнь. Здесь, в этой расширяющейся Метрополии, невозможно не вспомнить о Риме в период его зарождения — тогда-то и можно получить правильное представление о нашем городе. Здесь есть большая потребность в еще одном кузнеце и в колесном мастере. Я говорила с Пророком, сказала ему, что мой сын — самый лучший мастер в округе Чатакуа. Он приглашает тебя, дорогой мой сын Чонси. Пророк тебя приглашает».

Вскоре после этого к моему месту в кузнице подошел мистер Флетчер. Он объяснил мне, что его бизнес терпит урон (я знал — это неправда), и сказал, что ему придется уменьшить долю заработка, получаемую за каждое починенное мною колесо. Я стал возражать, зная, что моя работа приносит ему более всего дохода, но он отмахнулся от моих возражений, заявив: «Твои колеса нисколько не лучше других».

Услышав такое, я повесил свой фартук на крюк и навсегда покинул кузницу мистера Флетчера. Уверен, он ждал, что утром я снова буду на своем месте, но к тому времени я уже был на пути в Кертланд, окончательно связав свою Судьбу со Святыми Последних дней. Совпадение между получением того письма от матушки и двоедушием мистера Флетчера заставило меня в последующие годы потратить долгие часы на размышления. Была ли во всем происшедшем только рука моей матушки? Или — рука Господа? И возможно ли, чтобы одно событие неминуемо захватывало, тянуло за собою другое, равно как силок захватывает ногу, без причины, плана или смысла? Не могу ответить.

Путешествие из штата Нью-Йорк в штат Огайо даже в те давние времена было не таким уж тяжелым делом. Дорогу заполняли фургоны и кареты, полные людей — путешественников, коммивояжеров, наемных работников, переселенцев, охотников и бродячих проповедников, но никто из них не произвел на меня столь глубокого впечатления, как девушка, которую я встретил в двадцати милях за озером Эри, когда остановился отдохнуть в придорожной гостинице. Я ужинал в небольшой комнате, освещенной пламенем очага, и, когда завершил свою трапезу, хозяйка гостиницы, здоровенная тетка с полными серо-сизыми щеками, спросила, не желаю ли я чего-нибудь еще. «Чего-нибудь сладенького? Нет? Крепенького-горяченького на сон грядущий? Тоже нет? Тогда как насчет хорошенькой девочки?»