Некоторое время мы с ней лежали рядом на траве. На краткий миг выражение ее лица показалось мне совершенно отсутствующим, будто она ушла от меня, ее мысли уплыли далеко прочь.

— Скажи мне, о чем ты думаешь, — попросил я.

— Ты ведь ничего обо мне не знаешь.

А я ответил ей:

— Ты ничего не знаешь обо мне.

Тогда мы заговорили о нашем будущем, словно то, что предшествовало, было вовсе не важно, словно благодаря соединяющей силе нашего слияния мы с ней могли предопределить все, что ждало нас впереди. У нас оказались общие мечты: брак по любви, дети — много детей, большой каркасный дом и семейное имя, поднимающееся все выше — но только в сообществе Святых.

Элизабет говорила о вечном спасении, признавалась в своей любви к Джозефу Смиту. Когда она говорила, лицо ее светилось, точно зажегся фонарик.

— Я никого никогда не любила так, как Джозефа. Но есть кое-что такое, что тебе нужно знать.

И она стала рассказывать мне о своей жизни до обращения, и в голосе ее не звучало ни нотки стыда. Когда Элизабет окончила свою повесть, она спросила, не беспокоит ли меня ее прошлое.

— На самом деле, — ответил я, — твое прошлое нисколько не отличается от моего.

— Это неправда. Для тебя прошлое — в прошлом. Для меня же мое прошлое — со мной, в моем сыне Гилберте.

— Я хочу с ним познакомиться. — Она прижалась щекой к моей груди, и я пообещал ей любить ее сына. — Когда мы сможем пожениться? — спросил я.

— Боюсь, что не сможем.

Я почувствовал себя раздавленным, точно так, как это было с Дженеттой. В отчаянии я спросил: почему же нет?

— Ты ведь не Святой.

Для Элизабет все было очень просто. Я же был готов на все, чтобы обладать ею. Я хотел, чтобы она была моею, была для меня, была со мной каждую ночь, до конца моих дней. Простите мне словесные излияния, но если читающий — человек искренний, он меня поймет.

На следующий день Джозеф окрестил меня в излучине Шагрина. Не могу сказать, что, когда он держал меня под бегучими водами потока, я почувствовал, как что-то передается от него ко мне, как это описывали мне другие. Они сравнивали это с ударом молнии, пронизавшей все тело, настолько это ощущение было неожиданным и мощным, полным ярости, какая может исходить лишь от Бога. Что касается меня, то я ничего не почувствовал, кроме холодной воды и липких пальцев водорослей у себя на шее. Только и всего. Совершенно земные чувства. По названию я теперь стал Святым. Мои побудительные мотивы тоже были совершенно земными: я хотел жениться, и мне хотелось добиться успеха. Я верил в Бога и в христианские добродетели, во всем остальном я был далеко не уверен. А сейчас, когда я возвращаюсь мыслями ко всему, что произошло, и к тем ошибкам, что я совершил, я уверен в чем бы то ни было еще менее. Когда я читаю и перечитываю итоги своей жизни, как описала их моя дочь в книге «Девятнадцатая жена», я теряю уверенность почти во всем, особенно и более всего в себе самом и в своей вере.

Мы с Джозефом выбрались на берег реки мокрые и дрожащие. Меня ожидала матушка, чья жизнь, хотя я не мог тогда знать об этом, уже подходила к концу, и Элизабет, вся золотившаяся на солнце. Мы с ней поженились на следующий же день, и она оставалась моей единственной женой целых одиннадцать лет. Если бы мне в тот день сказали, что в будущем я возьму себе еще одну жену, а потом и других, я поклялся бы, что это неправда. Я уверял бы, что такая Судьба для меня невозможна. Как и большинство мужчин, я верил, что мое сердце никогда не подвергнется ни коррозии, ни порче.

— Офицер Каннингем? Это я, Джордан Скотт. Послушайте, я знаю правила… — Я вел машину из Месадейла с Электрой на коленях. — Но это очень срочно. Есть у меня хоть какой-то шанс с мамой увидеться? Прямо сегодня?

В трубке ни звука. Потом:

— Вы же знаете правила.

Я снова попытался, и она снова мне отказала. Тогда я испробовал другой способ, сказав, что завтра мне негде оставить Электру. Офицер Каннингем вздохнула:

— Ох, пожалуйста, не надо со мной так!

Я извинился. Потом взмолился. Вскоре мы оба поняли, что она готова сдаться.

— Но это одноразовая уступка, вы понимаете?

Оставив Электру с девушкой-готкой в интернет-кафе, я прошел через тюремный металлоискатель. Офицер Каннингем вовсе не выглядела довольной.

— Не будем говорить об этом, ладно?

Через десять минут офицер Кейн усаживала мою мать на табурет с противоположной стороны стекла. Мы некоторое время сидели, пристально глядя друг на друга, и похоже было, что мы играем в гляделки — кто первый отведет взгляд. Мама взяла трубку и сказала: