— Ты плохих полицейских фильмов насмотрелся.

— Просто сделал то, чего ты не смог.

— Поехали.

— А куда теперь направляемся?

— Ремень пристегни!

— Чего? Ты что, теперь моя мамочка?

Мы остановились у ларька с кукурузными лепешками тако, в которые ломтики куриного мяса или ветчины завертывают, затем выехали к началу совершенно пустой прогулочной тропы. Пока мы ели, солнце село и пустыня из розовой стала красной, потом синей, потом черной. Луна еще не взошла, и в фургоне стало очень темно, единственное, что я мог разглядеть, были белые пакеты от лепешек. Электра заснула на футоне, и кругом было бы очень тихо, если бы не ветер. Я думал, Джонни тоже заснул, но он вдруг сказал:

— Я это делал.

— Что делал?

— Ну, ты понимаешь. С парнем.

— Что?!

— В Вегасе. Всего пару раз. Я дошел до последнего бакса. — Было слишком темно, чтобы увидеть его лицо. — Мне не понравилось.

— Это нормально.

— Не думаю, что я гомик.

— Я тоже так не думаю.

— Но если бы я был, ты бы мне понравился.

— Что ж, спасибо.

— Джордан?

— Да.

— Я больше не хочу это делать.

— Тебе и не придется.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Потому что на самом деле я с б о льшим удовольствием трахал бы какую-нибудь цыпочку.

— Ты — самый страшный грубиян из всех, кого я знаю.

— Спасибо.

Потом мы с ним заговорили о том, что каждому из нас пришлось пережить.

— А помнишь, наш Пророк говорил нам, что можно обрюхатить девчонку, если посмотреть на нее, когда у тебя встал? — Джонни закинул голову назад и расхохотался, будто это была самая смешная вещь на свете. — Но лучше всего во всем этом было то, что мы-то ему верили! Ох, господи, я думал, что всех девчонок в городе завалил.

Мы все смеялись и смеялись над идиотским дерьмом, которому когда-то верили. А что еще нам оставалось делать? Перестав смеяться, мы некоторое время молчали.

— Джонни?

— Да?

— Мы сегодня ночью туда поедем.

Джонни молчал.

— Ты согласен?

Он по-прежнему ничего не говорил. Потом произнес:

— Если ты едешь.

Когда мы въезжали в Месадейл, Джонни не сводил внимательных глаз с дороги.

— Пока что все в норме, — произнес он. — Не думаю, чтобы нас заметили.

На одной из боковых улочек мы проехали мимо дома, крытого водостойкой фанерой и брезентом. Перед ним к столбу были привязаны две лошади.

— Вот мой дом, — сказал Джонни. — Такой нужник!

— Ты по нему скучаешь?

— А ты как думаешь? — Потом: — Странно, правда?

— Что?

— Что я так близко от дома.

— Если исключить, что это больше тебе не дом, — напомнил я. — Вовсе не дом больше.

Дом Куини, когда мы к нему подъехали, был тих, и патрульной машины, как я и надеялся, видно не было.

Мы шли по въездной аллее к дому, когда дверь гаража вдруг начала закатываться наверх, открыв пару ног.

— Влезайте сюда!

Мы подлезли под дверь, и она стала опускаться.

Ночная сорочка Куини была обрезана у колен, и под ней явно не было священного тайного белья. Куини могли подвергнуть публичной порке за то, что она вышла в таком виде. Или изнасиловать. Или отлучить. Или подвергнуть всем трем наказаниям сразу.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал я.

— А это кто?

— Друг.

— Друг? — Тут она поняла. — Ох, ну и дерьмо, Джордан! Ты же все испортишь!

— Успокойся. Хайрама ведь нет дома, верно?

— Верно, только его новая жена здесь, в доме.

— Новая жена?

— Их запечатали вчера. Пророка достала наша моногамия. Он заявил, что это посылает дурной сигнал. У Хайрама не оставалось выбора.

— Романтично. Сколько же лет новой жене? Она молодая?