«Братья мои, вы смеетесь, когда я говорю об интересе наших Сестер к мишуре? Вы согласно киваете на то, что наши женщины предпочитают шелк Святости? А сами-то вы что? Вы, Братья, вы сами грешите страшнее, много страшнее. Ибо хотя наши женщины унижают свое тело, надевая платья, которые выделяют их нижние части, вы, Братья, вы унижаете свои души, когда топите ваши дни в чистом или смешанном виски. Если Сестры совершают служение у алтаря каталога, вы, Братья, преклоняете колена пред бутылкой и бочкой. Каждый стакан ваш будет запомнен. Каждая отпитая капля посчитана. Каждый глоток поглотит вас!»

Я повернул голову посмотреть на свое семейство. У Кейт глаза словно остекленели. Я догадался, что она думает о рулонах бостонских обоев, которые выставлены в магазине Делби на распродажу. Эльмира сидела выпрямившись, в состоянии боевой готовности — она завидовала миссис Болл, чья шляпка, украшенная перепелиными перьями, покачивалась напротив, через проход от нас. Я с нетерпением ждал возможности услышать их рассказы обо всем этом за обеденным столом. Двенадцать моих малышей заснули, прислонясь один к другому или упав на материнские колени. Маленький Гилберт свернулся на земле, точно щенок. Порой я сам не мог себе поверить, что все они — мои. Конечно, двенадцать — это еще не рекорд. В Дезерете двенадцать детей не вызывают никаких комментариев. Через недолгий срок Кейт или Эльмира объявит о приближении тринадцатого. Да и четырнадцатый, скорее всего, тоже не за горами.

К этому моменту я уже некоторое время чувствовал, что взгляд Бригама устремлен в мою сторону. По правде говоря, я с большим удовольствием пил виски, как и все прочие мужчины, но не более того, не так много и не так часто, чтобы Бригам выделил именно меня. За весь прошедший год Джемисону лишь один раз пришлось свалить меня у моей двери — я был слишком пьян, чтобы идти самостоятельно. Я никогда не поднимал руку ни на одну из моих жен и — Богом клянусь — никогда на детей. Так почему же Бригам все время глядел в мою сторону? Его глаза сверкали, словно лезвие плужного лемеха, когда в него ударяет солнце. Может, какой ложный слух распространился и дошел до ушей Бригама? Мне приходилось видеть такое: ходят всякие россказни, их принимают за реальные факты, а человек из-за этого осужден. Я стараюсь не слишком многого требовать от своих жен, но, если слышу, как они обмениваются сплетнями с другими, обычно велю им перестать, отправляться домой и разобраться с беспорядком в их комнатах. Как-то я слышал, как папа сказал: «Коль живешь слухами, от слухов и помрешь». Так оно и бывает. И теперь, когда Бригам не сводил с меня глаз, я подумал, что кто-то, кого я не считал своим врагом, ходил повсюду, поминая мое имя худым словом.

Однако со временем я разобрал, что он смотрит вовсе не на меня, а восхищается моей сестрой, которая стоит рядом. Энн Элизе исполнился тогда двадцать один год, и она стала еще более красивой, чем когда-либо. Я не поэт и не умею описывать красоту, так что и пытаться не стану. С тех пор как она развелась с Ди, она отвергла с полдюжины предложений взять ее замуж. Многие мужчины приходили ко мне, чтобы сказать о своем желании получить руку моей сестры.

После службы мы все отправились домой — в дом моей матери — ужинать. По дороге нас нагнал экипаж Президента. Бригам вышел из кареты и попросил у Энн Элизы позволения пройтись с ней.

Я с моим семейством находился шагах в двадцати позади этой сцены. Мы могли видеть их совершенно ясно, но ветер дул не в нашу сторону, и мы не могли ничего слышать. Мои жены чуть ли не галопом бросились вперед, таща за собой детей и меня, и сбавили ход, когда оказались всего шагах в десяти от цели. Теперь мы оказались достаточно близко, чтобы расслышать их слова.

— Ты никогда не выглядела прекраснее, чем сейчас, — заметил Бригам.

— А ты никогда не проповедовал более гневно, чем сегодня, — отвечала моя сестра. — Когда вернешься в Солт-Лейк, пожалуйста, передай мои наилучшие пожелания миссис Янг.

Если Бригам и нахмурился или поморщился на ее слова, мне этого видно не было.

— Они о тебе спрашивают. Они вспоминают о тебе с любовью, после того как ты жила в Львином Доме.

— Я тоже некоторых из них вспоминаю с любовью.

Каждый раз, как моя сестра подкалывала Пророка своими репликами, мои жены обменивались друг с другом быстрыми взглядами: глаза их говорили на своем собственном языке.

— Ты не собираешься когда-нибудь снова выйти замуж? — спросил Бригам.

— Надеюсь — никогда.

— Даже если бы этого требовал твой долг?

— К счастью, не требует.

Бригам поднял на руки Лоренцо. Он по-прежнему шагал рядом с моей сестрой, и все больше и больше людей рассуждали меж собой о характере его интереса. Кейт шепотом предложила свою теорию:

— Думаю, настала пора взять новую жену. Почти год прошел.

— Ну, на этот раз он охотится не за тем турнюром, — возразила Эльмира. — Бригам последний из мужчин в Юте, за кого она когда-нибудь захочет выйти замуж.

— Так она говорит.А ты только посмотри на нее!

Без моих жен я не знал бы, как все это следует толковать. До дома нашей матери оставалось идти недолго, и я мог бы с уверенностью сказать, что было на уме у моих двух женушек: пригласит ли Энн Элиза Пророка поужинать с нами или нет?

Однако, прежде чем решение могло быть принято, рядом с ними неожиданно возникла мама.

Когда ужин закончился, Бригам попросил моего отца и меня уединиться с ним в мамином доме, чтобы кое-что обсудить. После недолгого разговора о майских травах и уровне воды в каналах Бригам перешел к обсуждению своей цели.