Шрифт:
– Вам случайно… может быть, хоть кто-нибудь из свидетелей говорил что-нибудь необычное?
– О том, что самолет подбили? – снова угадал мысль Турецкого Сабашов. – Нет, Александр Борисович, что вы. Я бы сразу вам…
– Понятно-понятно, – чуть не с облегчением перебил его Турецкий. – Это я просто так. Это меня председатель сбил. Бред…
По дороге на радио Сабашов решил заскочить домой. Дочка, дебелая, средних лет женщина, как всегда, толклась на кухне, что-то зажаривая, запаривая и разогревая, отчего в закопченную форточку валил луковый чад. Она жалела отца, но по примеру матери никогда не умела проявлять свои чувства к нему.
– Поешь хоть, – пробурчала она, гремя тарелками.
– Потом. Юрка дома?
– Как же! Опять обозвал меня недотепой. Слушаться меня будет, жди. Опять взял без спросу деньги на кино, поперся с Оксаной соседской. А все потому, что мужчины в доме нет, – завела она свою привычную песню.
Не отвечая, Сабашов обшаривал ящики стола, за которым внук обычно делал уроки. Вывалились коричневые пластинки микросхем, сломанные карандаши, какие-то болты от коньков. От обилия предметов и по дряхлости ящик никак не хотел возвращаться на положенное ему место. Сабашов торопился. Ему не хотелось объяснений с ворчливой дочерью. На столе, под чашкой с остатками засохшей заварки следователь обнаружил то, что искал. Она! Местная газета за семнадцатое марта. На последней странице, в нижнем подвале, он лихорадочно прочитал: "18.30. Репортаж о матче «Чкаловец» – «Искра». Есть! Стоит ехать на радио.
В полутемном неуютном вестибюле Сабашова встретила седая, с высокой прической женщина – главный редактор. На ней был добротный и допотопный серый костюм времен большевизма с позабытым значком о высшем образовании, и всем своим внешним официальным обликом она напоминала памятник в районном центре.
– Репортаж? Вряд ли. Такой дефицит пленок. Все стираем, записываем на бэушные. Месяц назад транслировали концерт Родика Берберьяна, знаете – наша гордость, гений. Так вот на прошлой неделе подписала собственноручно – использовать повторно. Позор! Для всей русской культуры! Сердце кровью обливается. А вы – репортаж. Вряд ли, вряд ли.
Закончив речь, редакторша все же отметила на пропуске Сабашова, что убедительно просит спортивный отдел посодействовать следователю по мере возможностей, и тяжелой поступью удалилась, по-видимому, скорбеть о погибающей русской культуре.
Спортивный редактор долго и виновато улыбался через очки, сокрушаясь, что не в состоянии помочь такому важному делу, сочувствовал и, лишь когда увидел совершенно расстроенную мину Сабашова, прошептал, оглядываясь на секретаршу:
– Может, к звукооператору сходите. Но исключительно в частном порядке. Вторая дверь от лестницы направо.
Студия звукозаписи отделялась от коридора массивной дверью, обитой жестью. Надпись красными крупными буквами в стеклянной банке над притолокой предупреждала о соблюдении тишины. В самый ответственный момент надпись должна была светиться и мигать, напоминая всем, кто тут на радио хозяин, однако, судя по вековой пыли и стертым буквам, лампочки под стеклом давно перегорели, а тишину в этом пустынном здании никто и не собирался нарушать.
Все подобные логова, где окопались одиночки – фанаты всевозможной аппаратуры, похожи одно на другое своим странным холостяцким уютом. На стенах – фото музыкальных знаменитостей и полуголых девиц; подчеркнутый порядок, определенный педантичностью хозяина; пыль на аккуратно сложенных пленках или дисках и белый ребристый электрический чайник на подносе с чашками в цветочек из разных давно побитых сервизов.
Сабашов удивился: звукооператором оказался усатый вертлявый парень, один из тех юнцов, которых он совсем недавно по просьбе соседок шугал из собственного подъезда за неумеренно громкую музыку.
– О! Какие люди! – Звукооператор тоже узнал Сабашова. – Чем обязан?
На лице юнца плохо скрывалась ненависть к гостю. Не то чтобы хозяин имел мстительный характер, просто парню по рождению передались гены ненависти к любому представителю органов. Желая покончить с визитом, Сабашов в двух словах объяснил звукооператору, чего он хочет, не особенно надеясь на успех.
– Аха-а! – Парень опустился на вращающийся стул и оттолкнулся ногой, сделав три круга. – Есть о чем поговорить. – Потом он дернул за ручку двери, убедился, что защелка захлопнулась, и пригласил Сабашова присесть. – Пленка действительно ценная. Последнее свидетельство, можно сказать, репортаж с места катастрофы. У меня прямо сердце оборвалось, когда Дима, журналист, поперхнулся, потом успел что-то крикнуть. Погиб ведь тоже парень, при исполнении. Говорят, что журналист – самая опасная профессия, они меньше всего живут.
– М-да… Так пленка существует?
– Как сказать… – Звукооператор присвистнул и крутнулся на стуле еще пару раз. – Пленка-то бесценная.
– Чего ты заладил. Хватит крутить. Отвечай по существу.
– Для вас там информация есть весьма интересная. – Парень заулыбался. – А правда ходит слух, что это диверсия?
Кровь прилила Сабашову к лицу: и этот про диверсию! Он ослабил галстук:
– Глупости. Я жду.
– А не только вы ждете, – глаза юнца стали злыми, – кое-кто тоже ждет.