Я думал так и неожиданно для себя обнаружил вдруг, что нахожусь в кустарнике прямо у «вазика», в котором сидел этот жлоб. Дальше все получилось так, как я и предполагал. Если не считать того, что жлоб все еще оставался живым. Те двое отошли от крыльца и знаком подозвали дружка к себе. Он подошел к ним, с минуту они помялись и направились за угол дома. Через миг я уже был на заднем сиденье машины. Уже начинало светать, и в салоне можно было без ощупи определить отсутствие стволов. Времени катастрофически не хватало. Во второй машине я увидел стволы там же, где и в прошлый раз, еще даже не попав в нее. Вот тут мне пришлось немного понервничать. Незакрытой оказалась единственная дверца – ее я и попытался открыть последней.

Когда я проник в машину, мне послышалось, что они возвращаются. Так и оказалось. Но делать было нечего. Пролез на задние сиденья и проверил один ствол. Он был не заряжен. Другой ствол. Два желтеньких кружка глядели на меня. Приветливо так глядели. С такой штукой в руках мне нечего больше было нервничать.

– Возьми фонарь и сигареты. Они в бардачке лежат, – сказал кто-то из них совсем близко.

Я прижался к половику за сиденьями. Бардачок с сигаретами оказался в «моей» машине. Когда открылась дверца и зажегся свет, я пожалел, что не взвел заранее курок.

– Сигареты есть, а фонаря нет ни х…, – зазвучал сиплый голос в нескольких сантиметрах от меня.

– Посмотри на заднем сиденье, – отвечал ему откуда-то прежний голос, – и выключи свет. Ты бы еще фары зажег, блядь!…

Нежелательный для меня свет погас. Но я не очень обрадовался этому обстоятельству. Не успел обрадоваться. Через секунду здоровенная и почему-то влажная голова просунулась ко мне между сиденьями.

– Молчи, не дыши и пригни голову как можно ниже, – с расстановкой проговорил я, подведя дуло к его носу, – пока я буду открывать дверь, не шевелись.

– Открывай и шуруй отсюда, пацан, – запинаясь от волнения, прошипела мокрая голова, – только ведь я тебя все равно поймаю… Так что оставь лучше ружьишко-то…

– А почему ты решил, что я уходить собираюсь?

– А какого х… ты дверь тогда открываешь?

– Для размаху открываю, для размаху, – ответил я и, хорошо размахнувшись, двинул ему прикладом в висок. После того как голова стукнулась об пол, я добавил еще пару раз для верности.

Около машин никого не оказалось. Значит, они за домом ждут фонарик и сигареты. Я взвел курки, взял сигареты, фонарик, направился к ним.

– Это еще кто такой? – Ребята были искренне удивлены.

– Меня просили передать вам вот это, – сказал я и бросил им их вещи. – Возьмите фонарик и посветите в окошко. Там вы увидите своих спящих товарищей. Убивать их было особенным удовольствием.

– Погоди, погоди, парниша…

– Кто возьмет фонарик первым, проживет дольше.

Удивительное дело – оба тут же бросились к фонарику и чуть не подрались из-за него. Потом они вдруг так же оба рассмеялись – слишком резко оба они перестали быть крутыми.

– Ползком на четвереньках к машинам – марш! – скомандовал я.

– Ну ты и наглый, паршивец, бля буду. Напугал, сука. Ох, как я тебе потом кишки пус… – выступил было один, но я остановил его, ударив ногой по подбородку. Правда, я потом об этом пожалел. Два дня ходил прихрамывая, болела ступня. Но главное, что этот охламон успокоился и засеменил вслед за другим на четвереньках.

Когда они увидели своего дружка в автомобиле с кровавыми фонтанами из ушей и носа, они и вовсе как-то присмирели. На них было противно смотреть. Здоровые, как неандертальцы, и жалкие, как навозные мухи.

– Ползите в дом, но так, чтобы ноздря в ноздрю, – и мне стало странно, что я совсем недавно скрывался от них по всяким закоулкам.

В доме я устроил им экскурсию: показал остальных товарищей. Они изменились. Побелели, что ли. На них я смотрел спокойно, с легкой брезгливостью, а вот вид «мамочки» вызвал во мне тошноту и сильную слезную дрожь. Я вытащил из шкафа две подушки и приказал гадам накрыть ими головы.

– Да ты что… в натуре… бля… Не надо… Бля… Не убивай, пожалуйста… Давай забудем… – завопил один. Другой просто как-то задергался и загыкал.

– Да не бойтесь вы. Вы мне понравились. Не хочу я вас убивать. Попугаю и отпущу, – плел я какую-то околесицу. – Не шевелись, мне так неудобно, – сказал я, приставляя дуло к подушке того, что вопил.

– Да, пацан… правда… я тебя уважаю… ты молодец… Может, мы с тобой друганами… – Глухой выстрел навсегда заставил его молчать.

Второй даже на пару секунд перестал гыкать. Он лежал так же, накрыв голову подушкой и вцепившись в нее своими здоровенными пальцами. Помолчав, он в том же самом ритме, что и прежде, продолжил свое гыканье: «гы… гы… гы…». Убивать его было неприятно. Ткнув в его подушку еще теплую от первого выстрела дуру, я чуть помедлил. Вот, честно говорю, этого убивать не хотел. Чуть его не отпустил. Только почему-то, решив оставить его в живых, я нажал спусковой крючок. Гыканье прекратилось.