— Дома, — отвечал невидимый Алексей. — Подожди немного. Сейчас собаку покормлю и освобожусь.

— Это дело сурьезное, — сказала баба Света, торопливо выходя на улицу и увлекая за собой Морозову. — Придется подождать.

На пороге показался Алексей. В руках у него была кастрюля. Из дома раздался оглушительный собачий лай, а потом — и вой.

«Как собака Баскервилей», — с тревогой подумала Морозова, на всякий случай прячась за бабку.

Алексей меж тем вылил содержимое кастрюли в миску, потом вернулся в избу. Оттуда послышались приглушенные звуки борьбы человека и животного, невнятный голос Алексея, прерываемый собачьим визгом.

Наконец дверь резко распахнулась, и из нее стремглав вылетел огромный рыже-белый спаниель. Оглушительно лая, он бросился к миске. Морозова успела заметить, что на его голову был натянут кусок старого женского чулка. От этого кожа на голове пса подтянулась, и глаза стали раскосыми и безумными, как у татарского воина с картины Ильи Глазунова. Спаниель, мельком взглянув на стоящих за калиткой посетительниц, ткнулся мордой в миску и замолчал. Слышно было, как он с чавканьем насыщается. Опасливо поглядывая на спаниеля, к ним подошел Алексей и рассказал Морозовой, почему его собака ест в чулке.

Собака, имевшая исходную кличку Адат (которую Алексей переделал на Отелло), досталась ему уже взрослой.

Его прежние хозяева в то время, когда спаниель был еще щенком, забавлялись с ним: отнимали у песика миску с едой, наблюдая, как он, повизгивая, неуклюже-торопливо бежит за ней. Поэтому у бедолаги с детства впечаталось в сознание, что еду у него могут в любой момент отобрать. Со временем хозяевам, наконец, прискучило это дурацкое развлечение. Но привычка, приобретенная Адатом в младенчестве, осталась навсегда. Услышав звук наполняемой миски, спаниель сатанел, из добродушного ласкового увальня мгновенно превращался в стремительную неукротимую зверюгу, которая, сметая всё на своем пути (он неоднократно опрокидывал замешкавшуюся хозяйку и однажды едва не свалил трюмо), несся к заветной цели — к своей посудине и так молниеносно опорожнял ее, что только брызги летели в разные стороны.

При этом длинные уши собаки попадали в миску и пачкались. Хозяева, когда песик был еще маленький, только умилялись и после каждого кормления мыли его в ванной. Подросшему спаниелю перед едой уши стали скреплять на голове бельевой прищепкой. Сначала это помогало, но в процессе энергичной трапезы прищепка слетала. Хозяева подбирали все более тугие скрепки, с такими мощными пружинами, что даже голодный спаниель забывал про еду и, воя от боли, лапами старался соскрести их с ушей.

Наконец хозяева нашли выход: они стали перед едой напяливать ему на морду кусок старого чулка, прижимавшего собачьи уши. В таком виде его и подарили Алексею.

Алексей завершил спаниелью историю как раз в тот момент, когда зверь, наконец, насытился и моментально преобразился в ласковое домашнее животное. Владелец старинных фресок снял с собаки чулок (и у нее тут же исчез монголоидный разрез глаз) и обратился к гостьям.

— Чем могу служить?

— Непотребство твое пришли смотреть, — деловито сказала баба Света.

— Вы мне обещали фрески показать, — торопливо пояснила Морозова.

— Прошу, — пригласил Алексей и распахнул дверь.

Отелло прошел в дом первым, после него проследовали старуха с Морозовой, а за ними — галантный Алексей.

Морозова оглядела обиталище Алексея. Больше всего оно ей напомнило мастерскую художника. Здесь было все: дешевые выцветшие репродукции, декоративные камни, причудливые коряги, раковина тропического моллюска, бронзовые колокольчики, неубранная кровать, запыленная бабочка, прикрепленная иголкой к дверному косяку, прислоненный к стене вертикально стоящий пружинный матрас, над которым висели оленьи рога, разбросанные книги, лампа-переноска, вероятно, служившая ночником, висевший на стене старый туркменский ковер, а рядом с ним — плохо выделанная шкура неведомого зверя, человеческий череп, треснувшая домра и засохшее растение в цветочном горшке на подоконнике.

Но Морозова, бегло осмотрев этот художественный беспорядок, вперилась в стену, на которой, ничем не завешенная, красовалась фреска.

— Вот, — сказал Алексей, обращаясь к Морозовой, и театрально взмахнул рукой. — Вот та фреска, о которой я вам говорил.

— Срамота, — сказала бабка, тем не менее с интересом рассматривая изображение.

— Почему же, — возразила Морозова, изучая обнаженную нимфу, а также странное окаймление верхней части фрески, сделанное из сцементированных кусков антрацита. — Скорее всего, это копия, нет, опять же вариация на тему «Вакханалии» Тициана. Или Пуссена.

Морозова подошла к ковру, на котором красовалась шпага в ножнах.

— А это оружие когда-то принадлежало одному из моих предков, — заметив интерес Морозовой, пояснил Алексей.

Отелло захотелось на улицу, и он подбежал к двери.

— Позвольте оставить вас на минуту, — проворковал Алексей своим театральным баритоном и пошел выпускать собаку.

Морозова приблизилась к фреске, которую по-прежнему с жадностью рассматривала бабка. Чувствовалось рука того же художника. Только палитра у него была богаче — вероятно, этот шедевр создавался раньше и запас красок еще не иссяк. Произведение искусства, наверное, очень давно была заклеено обоями, о чем свидетельствовало полное отсутствие комментариев к пышногрудой нимфе.