Она снова замолчала. Сибилла положила руку ей на плечо, и прикосновение заставило Гунвор Стрёмберг громко всхлипнуть.

— Дача была нашим любимым местом. Мы приезжали сюда, как только появлялось свободное время.

— Может, стоит подождать с продажей?

Женщина покачала головой:

— Я не хочу больше здесь находиться. Я даже в дом заходить не могу.

Они немного постояли молча. Сибилла убрала руку. В воздухе вдруг пропела труба. Сибилла в удивлении огляделась по сторонам.

— Это Магнуссон. В те дни, когда он здесь, утром он всегда трубит подъем, а вечером играет отбой. Просто так, из любви к жизни, как он сам говорит. — Несмотря на отчаяние, Гунвор Стрёмберг нашла в себе силы немного улыбнуться.

Сибилла прикрыла глаза. Подумать только — жить в таком месте! В полном одиночестве, в покое и мире, с далеким соседом, который напоминает о своем существовании игрой на трубе из любви к жизни.

Мечта о счастье.

— Сколько вы хотите?

Гунвор Стрёмберг повернулась и посмотрела на нее:

— Маклер говорит, что надо просить что-нибудь около трехсот тысяч…

Надежда Сибиллы погасла.

— …Но для меня важнее, кто будет покупателем.

Они посмотрели друг на друга.

— Мы с Сёреном построили дом в пятьдесят седьмом. Мы много работали, старались устроить здесь все так, как нам хотелось, и многое в нашей жизни произошло именно здесь. Порой мне не верится, что мы уедем, а кто-то вселится. И дом останется на месте. Без нас.

Сибилла взглянула на причал, а Гунвор Стрёмберг сильнее запахнула куртку.

— Как будто мы и не играли никакой роли.

— Но это не так, — произнесла Сибилла, которая действительно верила в то, что говорила. — Ведь это вы сделали это место необыкновенным. Этот дом и есть след ваш и вашей жизни. Здесь все ваше. И не только в доме. Даже эта тропинка. Вы проложили тропинку, и она останется здесь навсегда. Вы посадили эти кусты. Все это. А мне оставить нечего. Ничего не останется после меня, когда я умру.

Она замолчала. Что она творит? Может, она сейчас и имя свое назовет, раз уж ее все равно понесло?

— У вас есть сын.

Сибилла закашлялась.

— Да, конечно, — улыбнулась она смущенно. — Я и сама не понимаю, чего я тут наговорила. — Повернувшись к дому, она крикнула: — Патрик, нам не пора, если мы хотим успеть на автобус?

— Вы не на машине? — спросила Гунвор Стрёмберг.

— Нет, мы приехали на такси.

— Я могу подбросить вас до города.

К автобусу они едва успели. Сибилла села у окна, сжимая в руке листок с номером телефона Гунвор Стрёмберг.

Если она решится на покупку.

Скомкав бумагу, она сунула ее в карман. Патрик с интересом смотрел на нее:

— Ну, ты выяснила что-нибудь ценное?

Отодвинув мечту в сторонку, Сибилла взглянула на него:

— Не знаю. О самом убийстве она ничего не говорила. Рассказала, что у него был рак и что около года назад он перенес операцию.

Патрик выглядел разочарованным.

— Тебе надо было спросить об убийстве.

— Это было нелегко.

Какое-то время они сидели молча. Патрик вытащил свои бумаги и просмотрел их еще раз. На обратной стороне снимка стены что-то было написано карандашом.

— Что это?

— У нее в сумке лежала прозрачная папка с его медицинской картой. Я переписал что успел.

Она испуганно посмотрела на него:

— Ты что, копался в ее сумке?

— Да. А как иначе можно что-нибудь узнать?

Она покачала головой. У нее закрались опасения.

— Ты же ничего не украл?

Он уставился на нее:

— А как же! Конечно, украл. Четыре миллиона.

Скорчив гримасу, она склонилась над его записями. В тот момент, когда она потянулась, чтобы взять лист, он убрал бумагу.

— Зачем тебе так много денег?

— В смысле?

— Почему ты живешь на чердаке, если у тебя за пазухой — куча тысячекроновых купюр?

— Это мое личное дело.

Сначала она не заметила, что он рассердился. Он же демонстративно сложил руки крест-накрест и отвернулся от нее. Она довольно долго смотрела в окно и только после того, как они проехали Сёдерчёпинг, сообразила, что он ждет от нее объяснений.

— Я их копила, — произнесла она, по-прежнему не отрывая взгляда от окна.