Это не могло быть просто случайностью.

— Ты тоже об этом думаешь? — поинтересовался Патрик.

Сибилла кивнула.

— Да, но на всякий случай нам надо проверить еще кого-нибудь. Дай я посмотрю список.

Он дернул головой.

— Он у меня внизу в куртке.

Вернувшись, он принес с собой отцовский мобильный телефон. Протянул ей распечатку, и она еще раз перечитала уже знакомые имена.

— Итак, куда будем звонить — в Больнэс или Стоксунд?

Этот прямой вопрос заставил ее усомниться в собственной идее. Вообще-то она бы не возражала, чтобы он сам позвонил, но тогда он вернет себе право командовать, а этого она допускать не хотела. Да, он, можно так сказать, снова поставил ее на ноги, и за это она ему глубоко признательна, но передавать ему бразды правления она больше не собирается.

— Я позвоню в Стоксунд.

— Хорошо. Сейчас я найду номер в справочнике.

Он помог ей набрать цифры. Гудки раздавались, но никто не отвечал. Сердце стучало. Патрик не спускал с нее глаз. Лучше бы он не стоял рядом — она не привыкла врать при людях.

Мортен Самуэльссон.

Гудки раздавались так долго и безответно, что она почти сдалась. Поэтому, когда в трубке неожиданно раздался голос, она даже вздрогнула.

— Простите, вы муж Софи Самуэльссон?

Она закрыла глаза. Гениальное начало. Кем-кем, а мужем Софи Самуэльссон он не был. Уже не был.

— С кем я говорю?

Она огляделась по сторонам, как будто искала там подходящий ответ.

— Это…

Она посмотрела на Патрика.

— Полиция, — сказал он одними губами.

— …из полиции.

В трубке замолчали.

— Я хочу спросить, делали ли вашей жене трансплантацию?

— Я же уже сообщал об этом.

Она кивнула Патрику. Тот поднял глаза к небу.

— Когда? — продолжила она, немного осмелев.

— Когда вы приходили в первый раз.

— Я имею в виду, когда была сделана операция?

— Тринадцать месяцев назад.

Сибилла кивнула.

— Вы помните дату?

— Пятнадцатое марта. Этот день я не забуду никогда. А почему вы спрашиваете?

— Благодарю вас.

Она передала трубку Патрику, и он нажал на кнопку.

— В следующий раз ты должна действовать решительнее, — вздохнул он.

— Сам звони, если такой умный. А когда оперировали Сёрена Стрёмберга?

Патрик листал свои бумаги и просматривал записи.

— У него было несколько операций.

— От пятнадцатого марта есть какая-нибудь запись?

Он читал.

— Да. Девяносто восемь, ноль три, пятнадцать. Пересадка печени.

Она кивнула. Патрик сжал кулак и выбросил его вперед.

— Yes! Черт возьми, мы сделали это!

Сибилла тоже почувствовала воодушевление, хоть и успела подумать на шаг дальше. Что они, собственно, выяснили? Они узнали, что, вероятнее всего, всем жертвам пересаживались какие-то органы. Но что это значит? Кому понадобилось убивать четверых, в недавнем прошлом тяжело больных людей?

За стальной оправой глаза по-прежнему сияли.

— Я сейчас пойду и все расскажу матери.

— Ты что, вообще не соображаешь?

— Почему это я не соображаю? Мы же нашли мотив!

— Ну да. И что с того?

Патрик замолчал, и от появившейся на его лбу морщинки улыбка погасла.

— Ой, черт.

— Вот именно.

Они сели на коврик. На чердаке было прохладно, и Сибилла накинула на плечи спальный мешок.

— Кстати, а твоя мама дома? — спросила она, потянувшись за батоном и пивом. — Она же должна была вернуться только завтра?

Патрик смотрел в пол.

— Она заболела, — ответил он тихо.

Минуты тянулись бесконечно. Он предлагал ей пойти с ним, но она отказалась. В его квартиру она больше не войдет, особенно сейчас, когда его мать спит в соседней комнате.

Вернувшись, он протянул ей целую кипу страниц.

— Я распечатал все, что мог, но потом у меня кончилась бумага, — сообщил он, усаживаясь рядом. — Банан хочешь?

Взяв банан, она начала его чистить. Вот это жизнь! Еще чуть-чуть, и она привыкнет.

Она взяла верхний листок.

«Донорство — Ответы на важнейшие вопросы».

В полной сосредоточенности они изучали бумаги, надеясь на озарение. Патрик лежал на коврике, а она нашла старое кресло в одной из незапертых чердачных кладовок.

Этим вопросом начинался первый лист, который она взяла в руки. Чем дольше она читала, тем больше убеждалась, что, с тех пор как она сделала шаг в сторону и вышла из системы, многое успело измениться. Никакой донорской карты она, разумеется, не заполняла, но несуществующих людей это, видимо, и не касалось. Она вдруг задумалась о том, что произойдет, если с ней случится несчастный случай. Никто не станет требовать ее останки. Раньше ей это никогда не приходило в голову. Где хоронят таких, как она? Никем не востребованных? Или у таких можно свободно брать все, что может пригодиться обществу? И в конце концов она тоже принесет ему запоздалую пользу? Станет ресурсом?