Но как же можно быть такой равнодушной, когда в семье болен ребенок? Как можно думать только о себе? Неужели она настолько эгоистична? Я задавала себе кучу вопросов. Почему мать вдруг так устала за время медового месяца? Разве это не самые чудесные дни, которые выпадают женщине? Разве можно устать, отдыхая в роскошном отеле, на великолепном курорте, когда кругом дивная природа, масса развлечений, угощений, музыки? Молодожены забывают обо всех тяготах и огорчениях, наслаждаясь долгожданной любовью. О какой усталости может идти речь?

И как же мать могла оставить Тони в больнице, даже если ее утомила дорога? Не все доставляло мне радость в новой жизни, но этот маленький мальчик был как солнечный лучик. А для мамы он теперь как приемный сын… Тони явно был всерьез встревожен болезнью брата, почему мама отстранилась? Разве ее молодому мужу не нужны поддержка и утешение? Но вместо этого мать отправляется домой, чтобы поскорее принять горячую ванну и лечь в постель. Опять она заботится исключительно о своей красоте. Выходит, ее новое замужество — это повторение пройденного? Особенно если учесть, что и эту главу своей жизни она начала со лжи.

Нет, мама не такая, пробовала я возразить себе, но тут же одумалась: она всегда была именно такой, только я смотрела на нее детскими глазами и ничего не замечала. Теперь я повзрослела. Это случилось в тот день, когда я случайно стала свидетельницей разговора матери и бабушки Джаны. Розовая пелена спала с моих глаз. И отныне многое, что прежде казалось радужно-ярким, стало угрюмо-серым.

Я поднялась к себе, села на кровать и взяла игрушку, которую недавно получила в подарок от Троя. Глядя на нее, я размышляла над тем, что люди, какими бы богатыми или могущественными они себя ни считали, все же остаются хрупкими и уязвимыми созданиями, точь-в-точь как эта глиняная игрушка.

Мне оставалось только молиться.

Я заснула там, где сидела, и очнулась лишь после шести вечера. Сумерки наполнили комнату тревожными тенями. Меня знобило, как будто снизу, через все коридоры, лестницы и двери, проникал с улицы холодный, сырой ветер. Он словно ледяным покрывалом укутал меня, не пропуская тепло. Дурной знак, подумала я, содрогнувшись.

Тут меня как током ударило — Трой! Мгновенно я соскочила с кровати. В коридоре было темно и пусто. Сердце начало неистово колотиться. Дом как будто онемел, оглох, ослеп и лишился жизни, попав во владение призракам.

Опасаясь самого страшного, как сомнамбула прошла я к маминым дверям. За ними стояла полная тишина. Я приоткрыла щелочку, заглянула. В гостиной мамы не было. Тогда я на цыпочках пробралась в ее спальню.

Мама лежала, уютно закутавшись в одеяла, и спала безмятежным сном. Ее золотистые волосы красивыми волнами разметались по пышным подушкам. Повсюду в комнате стояли нераспакованные чемоданы и коробки, новая норковая шубка была небрежно брошена на стул, лыжная экипировка свалена в углу. Вероятно, мама действительно торопилась принять ванну и лечь.

Но как может она так долго и крепко спать? Неужели ее совсем не тревожит болезнь малыша?

В комнатах нижнего этажа тоже не было ни души. Только в кухне я обнаружила людей: слуги собрались у стола и тихо разговаривали. Когда я вошла, все разом повернулись ко мне. Казалось, их лица слились в одно — мрачное, потухшее, встревоженное.

— Новости есть? — спросила я, боясь, что в ответ услышу что-то страшное.

Миссис Хэстингс тяжело вздохнула и промолвила:

— Мистер Таттертон звонил около часа назад и сообщил, что температура стала еще выше. Дыхание крайне затруднено. Состояние критическое.

Все смотрели на меня и явно ожидали реакции.

— Я собираюсь в клинику, Майлс. Вы не могли бы отвезти меня?

Он неуверенно взглянул на миссис Хэстингс, потом на повара Уильямса, затем на всех остальных. Парень определенно не знал, что делать в такой ситуации.

— Ваша мать не захочет, чтобы вы ехали, мисс, — наконец сказал он.

— Моя матьспит, — отчеканила я. — Через пять минут я буду готова. Подайте машину ко входу, — приказала я и во избежание дальнейших расспросов вышла.

В клинике я сразу нашла Тони, который разговаривал с дежурной сестрой в приемном покое. Свое длинное кашемировое пальто он перебросил через руку. Мужчина выглядел загорелым, свежим, но встревоженным. Мои неприязнь и недоверие к нему быстро улетучились. Все исчезало в буре переживаний под именем Трой.

— Ли! — воскликнул Тони, увидев меня, и почти побежал по коридору навстречу. — Джиллиан с тобой? — Он искал ее глазами в дверях.

— Нет, она спит, — бросила я в ответ, не сумев скрыть неодобрения в голосе.