— Что случилось? — забеспокоился Тони.

— Я… просто я… мне…

— Бедняжка ты моя! Я ринулся к мольберту, совершенно забыв о твоем состоянии. Прости, Ли. — Он положил мне руки на плечи. — Я знаю, такой опыт непросто дается, но решил, что ты уже сумела справиться с застенчивостью… Вчера мы так хорошо поработали! А сейчас сделай глубокий вдох и думай о приятном. Например, о том, какое прекрасное дело мы с тобой затеяли. Договорились?

Я попыталась вздохнуть, но сердце так колотилось, что чуть в обморок не падала. И меня продолжала бить дрожь.

— Тогда сделаем так, — предложил Тони. — Стоять сегодня не обязательно. Ты можешь лечь на кушетку.

— Сюда?

— Да. Давай помогу. Закрой глаза. Вот так, — подбадривал он меня. — Расслабься. Все хорошо… — Тут он медленно стянул с меня халатик, обнажив плечи, грудь, живот, и прошептал: — Руки чуть приподнимем… вот умница.

Я боялась открыть глаза, боялась молвить слово, даже вздохнуть. Под головой оказалась мягкая подушка, но напряжение мое не проходило.

— Начнем, пожалуй, — беря кисть, произнес Тони.

Время шло гораздо медленнее, чем вчера. До ленча не было никаких перерывов. Тони почти не разговаривал. Посреди дня он все-таки прервал работу и принес мне все ту же простыню. Мы отправились на кухню. Снова ели бутерброды и пили вино. Тони увлеченно рассказывал о своих идеях относительно новой таттертонской коллекции. Чем больше он говорил, тем больше я расслаблялась и успокаивалась. Однако в продолжение сеанса меня ждал сюрприз.

— Стоять не надо. Ляг, только теперь мне нужен вид сзади. Ложись на живот, — сказал Тони. Я замялась. — Ну что ты, Ли, ложись. Простыночку потом снимем.

Враз у меня подогнулись колени. Я покорно легла, закрыла глаза и сразу почувствовала, как он подошел, погладил меня по волосам, а потом медленно, почти торжественно снял простыню.

— Великолепно, — услышала я его шепот. Он встал к мольберту и углубился в работу. Казалось, долгие часы прошли, прежде чем раздались его полустон-полувыдох и недовольное бормотание, точь-в-точь как вчера.

— Не получается… надо же… — проговорил Тони, потирая подбородок. Потом проворно подошел ко мне. — Лежи тихо-тихо, — молвил он, положил руки мне на лопатки и начал медленно поглаживать спину. Он поднимался к шее, пробегал по плечам, спустился к самым ягодицам и, наконец, легко сжал их, чуть шевеля большими пальцами. Затем прерывисто вздохнул и вновь взялся за краски.

Работал он в каком-то экстазе. Наверное, прикосновение к модели вызвало в нем такое вдохновение. А когда отложил кисть, смотреть на него было жутко, настолько физически утомил его творческий процесс.

— На сегодня все, — хрипловатым голосом произнес Тони. Я поскорее оделась и подошла посмотреть. Как и вчера, меня поразило талантливо выписанное лицо, бесподобные краски и… чужое тело. Тело зрелой женщины.

— Именно так я тебя вижу, — начал объяснять Тони, заметив мое недоумение. — Именно такой запомнили тебя мои руки, — добавил он; его беспокойный взгляд заставил меня трепетать. — Ты просто чудо. Ты великолепна. Ты кого угодно превратишь в художника.

Он поцеловал меня в лоб. Как всегда, я молчала. Его слова смущали меня, глаза пугали, но волнение это нельзя было назвать неприятным.

Наконец мы собрались и через лабиринт пошли в дом. Я двигалась как автомат, пребывая в каком-то завороженном смятении. Когда мы выбрались из тенистых коридоров, у меня возникло ощущение, что я покинула сказочное царство и вернулась в реальный мир.

Дома я сразу бросилась к себе, не потрудившись даже узнать, не вернулась ли из Бостона мать. Крепко закрыв двери, я прислонилась к стене, пытаясь восстановить дыхание. Но внутри все горело и трепетало от воспоминаний о мужских руках на моем нагом теле.

Наконец я услышала, что приехала мать. Она поднималась по лестнице, смеясь и оживленно болтая с горничной. Я заторопилась, чтобы перехватить ее в коридоре.

— Мама!

Она быстро обернулась на мой крик.

— О, Ли! А мы с Тони только что говорили о тебе. Он сказал, что все идет замечательно. Я очень рада. Позволь, я приму душ и переоденусь, а потом расскажу тебе о поездке. Спектакль был потрясающий! А отель, где мы останавливались… это вообще неземная роскошь. — И она поплыла дальше.