Так и шла наша работа. Я немного успокоилась. К концу первой недели портрет был полностью закончен. Ежедневно за столом, где непременно собирались гости, заходил разговор о работе над первой куклой. Однако я обратила внимание, как мать и Тони избегают упоминать о том, что я позирую Таттертону в обнаженном виде.

Матери я больше ни на что не жаловалась, просто изнемогала от ожидания, когда же кончится эта «пытка искусством». В начале следующей недели Тони объявил, что приступает к ваянию самой кукольной фигурки. С удивлением я обнаружила, что и на этом этапе нужна ему в студии.

— Наступает самый ответственный момент! Нет ничего труднее, чем сделать пространственное изображение, — терпеливо объяснил он.

Как это я сразу не сообразила, что он имел в виду! Прежние его прикосновения были шуткой по сравнению с тем, что началось сейчас. Он хватался за мое тело чуть ли не каждые пять минут, будто впитывал руками его очертания. А называл это «художественным осмыслением натуры». Он замирал, сжав в ладонях мое лицо, или положив руки на талию, или схватив руку, а потом опрометью бросался к столу, где лежали еще бесформенные куски глины. Глаза его были затянуты поволокой, но за нею явственно читалась одержимость. Фигурка на моих глазах обретала очертания. Я уже знала, какие следующие движения предпримет Тони, как будет «читать» мое тело. Он закончил голову, шею, потом принялся изучать пальцами ключицы, скользнул ниже, стремясь запомнить каждую ложбинку, чтобы перенести ее на глину. Когда он коснулся моей груди, я вздрогнула. Меня обожгли не только его руки, меня обжег его неистовый взгляд.

— Тише, тише, — прошептал Тони. — Все правильно, все работает. Мои пальцы запомнят тебя и воплотят в образе.

Он держал на моей груди руки гораздо дольше, чем на прошлых сеансах… просто невыносимо долго. Меня колотила дрожь, но если он и почувствовал это, то предпочел не признаться. Наконец Энтони отошел и жадно набросился на глиняный торс. Потом подходил ко мне еще и еще раз, впитывая руками мои округлости. Я вся уже давно была перемазана глиной, но работа продолжалась. Тони опустился на колени, проводя пальцами по животу, бедрам, ягодицам, забираясь во все потайные ямки, после чего бежал к скульптуре, страстно повторяя на ней эти подробности. Как же мне хотелось оттолкнуть его, закричать от негодования, но я боялась, что мои протесты только затянут пытку, и молчала. Не один час прошел, прежде чем Тони позволил мне одеться.

— Натура мне больше не нужна, осталось завершить кое-какие мелочи, и день можно будет считать успешным, — сказал он.

Наскоро умывшись и одевшись, я вышла посмотреть изваяние. Как и на портрете, лицо было копией моего, а вот тело принадлежало матери.

— Ты мне несколько дней не понадобишься, — не глядя на меня, произнес Тони. — Для «отделки» достаточно эскиза и портрета. Думаю, будет еще только один сеанс — последний, контрольный, так сказать.

Он ошпарил меня взглядом и тут же отвернулся. Я молча кивнула. У меня не было сил говорить. День оказался мучительным. Я была смущена и взволнована. Внутри горели неведомые желания, но все перекрывало стремление убежать отсюда, исчезнуть, никогда больше не видеть ни портрета, ни этой скульптуры.

Домой я отправилась одна. Лабиринт уже не представлял для меня препятствия. Его зеленые коридоры не пугали меня, и, вырвавшись из их переплетений, я испытала облегчение, будто освободилась из лап маньяка. Опрометью я бросилась в дом и в холле столкнулась с матерью. Они с подругой выходили из музыкального салона.

— Ли, дитя мое, как прошел сеанс сегодня? — пропела мать.

Я лишь взглянула на нее. Говорить не отважилась, боялась, что снова расплачусь и раздосадую ее… А она в ответ на мое молчание рассмеялась нежным, хрустальным смехом — будто кнутом ударила. Я рванулась наверх, содрала с себя одежду и поспешила забраться в ванну. Чувство облегчения, а главное, очищения появилось только минут через пятнадцать. Я даже задремала в теплой воде, положив под голову подушечку. И в этот момент распахнулась дверь и на пороге ванной комнаты возникла мать.

— Что с тобой происходит, Ли, почему ты так ведешь себя, особенно перед этой миссис Уэйнскот? — сурово спросила мама. — Ты что, не знаешь, какая она сплетница?

— Мама, сегодня сеанс был просто страшный! — Я решила не обращать внимания на ее истерики. — Тони… он везде совал свои руки! Он измучил меня! — выкрикнула я, а мать все покачивала головой, и я видела, что она не слышит меня. ЧТО может заставить ее внять моим воплям? — Он то мял, то разглаживал меня, как глину, мама! Он просто не отходил от меня!

Мать фыркнула.

— А мне Тони сообщил сейчас, что работа почти закончена и что ты проведешь с ним еще один сеанс — и все. Это правда?

— Да, но…

— Тогда прекратихныкать! Ты сделала очень важное дело. Успех будет блестящий. Однако, — продолжала она, — я вовсе не за этим пришла. Тебе сегодня звонили из Бостона. Завтра у тебя встреча в городе. Вернулся наконец-то твой отец.

— Папа возвращается? — ахнула я. Слава Богу, слава Богу, стучало в голове. Теперь кто-то выслушает меня и поможет. Папа дома!

На следующее утро я проснулась в страшном возбуждении. Что надеть, как причесаться? Я металась от шкафа к зеркалу и вдруг замерла, увидев свое отражение. Как же я похожа на мать, чуть ли не с отчаянием подумалось мне. Может быть, в этом и кроется причина более чем странного поведения Тони? Или во всем виновата я сама? Эта мысль смутила меня, но я отогнала ее прочь. В конце концов, Тони взрослый человек, он мой отчим. Я ни в чем не виновата.

С яростным старанием я причесывала волосы. Для украшения выбрала ярко-розовую ленту — так любил папа. Из косметики позволила себе лишь светлую губную помаду. Воздушное голубое платье, жемчужные серьги, полученные от папы в подарок, — и я была готова к долгожданной встрече.