Тем не менее Леннон вместе с остальными, желая увидеть свои фотографии в газете, выполнил их пожелания одеться как можно небрежнее и привести комнату в полный беспорядок, разбросав по ней вещи и мусор, чтобы все выглядело поэффектнее. Вы ведь хотите, чтобы читатели видели в вас бедных, голодающих студентов, правда?

24 июля 1960 года два миллиона человек прочли в «The Sunday People» статью о битниках, рядом с которой была помещена фотография. Джона Леннона впервые увидела вся Британия. Джон — с бакенбардами, спускавшимися ниже мочек ушей, и в темных очках — занимал центральное место, лениво развалившись на заваленном мусором полу вместе с Биллом Харри, Родом Мюрреем и другими несколько смущенными битниками. У него был такой вид, как будто он спит в одежде.

Абзац, начинавшийся словами «Они пируют в грязи…», содержал расхожие рассуждения о студентах, призванные эпатировать отцов семейств из среднего класса — в домашних тапочках, мешковатых штанах и «скромных» кардиганах, которые щеголяют патриотическими лозунгами за завтраком и осуждают грядущую отмену обязательной воинской повинности — особенно прочитав о том, как один битник из Лидса уклонился от службы в армии, «притворившись психически больным». Эти благонадежные главы семейств приветствовали бы возврат к тем временам, когда хорошая порка вернула бы этих лоботрясов на путь истинный — вместе с другими бездельниками по всей стране, живущими на пособия, которые выплачиваются из налогов тех, кто старше и законопослушнее, и пытаются — так здесь написано — «обрести счастье посредством медитации». Какая, к черту, медитация, когда счастье — это собственный дом?

Расследование «The Sunday People» только подтвердило то, о чем уже все догадывались и что на страницах газеты описывалось следующими словами: «…это нельзя назвать настоящей оргией — но они становились слишком буйными». Журналист описывал такие отталкивающие подробности, как бесчисленные жирные пакеты Из-под рыбы с жареной картошкой, переполненные пепельницы, пьяного субъекта, который лежит на лестнице, уткнувшись лицом в лужу собственной рвоты, кусок пластика в коридоре, выбитый гостем, изо всех сил стучавшим в дверь. Снаружи кучи гниющего мусора подпирали ограды домов с осыпающейся штукатуркой. Строения теснили друг дружку, как пьяные, возвращающиеся домой после закрытия питейных заведений.

«Большая часть этой статьи была либо откровенной ложью, либо сильным преувеличением, — протестовал Род Мюррей. — Конечно, мы делали глупости. По молодости все их делают — правда? Не думаю, что мы сильно отличались от других. Или были такими уж плохими».

От этой статьи берет начало живучая легенда, что Джон Леннон спал в гробу на Гамбьер-террас, хотя в действительности он появлялся там ненадолго, но затем вдруг чувствовал потребность вернуться домой, в Мендипс, где в сахарнице всегда был сахар, в кувшине молоко, где на блюдцах стояли чашки без щербинок, а стол был накрыт вышитой скатертью. Там он, не отрываясь от шедшего по телевизору ковбойского фильма, быстро поглощал все, что приготовила ему тетя Мими, затем погружался в горячую, ароматизированную воду, налитую в ванну голубого цвета, после чего отправлялся спать в собственную маленькую комнату.

Колледж был охвачен новым поветрием — временно. Тете Мими и преподавателям было приятно смотреть, как подозрительно притихший Леннон усердно трудится над своей курсовой работой. Определение «крутой» Джон теперь распространял и на Амедео Модильяни — в той же степени, что и на Элвиса Пресли или Джина Винсента. Портреты итальянского постимпрессиониста, на которых были изображены хрупкие женщины с длинными шеями, Джон считал шедеврами. Тем не менее в основе культа личности Модильяни лежало нищенское существование этого одаренного, но невротичного и расточительного молодого человека с благородным лицом, говорившим о меланхолии и слабом здоровье (как и у Джина Винсента). Эти черты усиливались и склонностью к провалам памяти под действием алкоголя. В 1920 году после одного из таких приступов рассудок так и не вернулся к художнику. Вслед за этим последовало самоубийство его молодой жены, которая безумно любила его.

Своим увлечением Модильяни Джон был обязан новому другу, Стюарту Сатклиффу, одаренному художнику, чьи тетради с записью лекций были настолько же исписаны, насколько пусты они были у Леннона. Когда приближалась письменная или практическая работа, Джон всегда мог попросить помощи у Стюарта — и Синтии. «Я не могу назвать Леннона своим героем, — раздраженно вспоминает Джонни Барн, телесценарист, в те времена один из заядлых ливерпульских битников. — Его единственное достоинство — это то, что его любил Стюарт, к которому я испытывал громадное уважение, а Стюарт знал Леннона так, как никто другой в это время».

Именно благодаря Сатклиффу в Джоне проявилось то, что Пол Маккартни определил как прежде подавляемый «скрытый интеллект». «Джон отрицал любой интеллектуализм, — вспоминала сестра Стюарта Полин. — И особенно когда люди находили в его работах наследие разных литераторов и художников, о которых — по его словам — он понятия не имел».

Таким образом, Леннону удалось стряхнуть с себя часть природной лени; он переключился с литературы на живопись и даже начал немного рисовать. Под влиянием Сатклиффа он утратил интерес к истории искусства — до такой степени, что лекции часто рассматривались как место для отдыха или упражнений в остроумии, мишенью которого становились преподаватели.

Существуют различные мнения относительно того, был ли Сатклифф действительно одаренным — или даже выдающимся — художником или просто обладал скромным талантом, бледнеющим на фоне волшебной сказки с участием Джона, Пола, Джорджа и Ринго. В конце концов он купил себе одну из новомодных электрических бас-гитар и вошел в состав группы Леннона — с 1960 года и до того поворотного момента, которым стала «Love Me Do».

Возможно, Сатклифф был неважным бас-гитаристом, а его ранние живописные работы времен учебы в художественном колледже Ливерпуля поражали своей техникой, но были основаны на чужих идеях, в основном бытового реализма Джона Бретби, Эдварда Мидлдича и других представителей послевоенного поколения «сердитых молодых людей», которые, в свою очередь, многое заимствовали у Ван Гога. Тем не менее в последние месяцы своей жизни Сатклифф создал абстрактные картины, которые не имели очевидных прообразов. Можно спорить до бесконечности, стал бы он вторым Пикассо, изготовителем рождественских открыток, учителем или вновь присоединился бы к Beatles.По словам Астрид Кирхгерр, немецкого модельера, фотографа и невесты Сатклиффа, «Стюарт был гением и мог бы стать величайшим писателем и художником». Но разве она могла высказать другое мнение? Более объективную оценку его работам дал Джон Уилетт, известный художественный критик и организатор ретроспективной выставки произведений Сатклиффа в ливерпульской «Walker Gallery» в 1964 году, который заметил, что «это нечто большее, чем просто подающее надежды».