— Еще не знаю, — будучи настороже, он просканировал окружающую местность на присутствие врага. Но не было ни намека на вампира, ни признака ягуара. Волнение пришло сверху — с парапета башни, возвышающейся над ними.

Байрон сузил свое зрение, ища, его пристальный взгляд постоянно скользил, беспокойно вглядываясь в каждый дюйм карнизов и крыш. Поймав уголком глаза едва заметное движение, он замер. Горгулья, присевшая прямо над его головой смотрела вниз красными горящими глазами. Раздался громкий треск, когда голова гигантской скульптуры слегка повернулась, а крылья расправились на добрые шесть футов [22] , приготовившись к полету.

Кулак Антониетты, вцепившийся в его рубашку, казался таким маленьким. И хотя она моментально слилась с ним, но будучи не в силах видеть того, что видел он, получала от этого не менее сильные впечатления.

— Это невозможно. Эти горгульи не живые. Их глаза каменные. В них даже не вставлены драгоценные камни, чтобы ловить и отражать свет. И они не могут поворачивать свои головы и расправлять крылья.

— Ты совершенно права, Антониетта, — от ноток усмешки в его голосе у нее по спине пробежала дрожь. — Я знаю только одного человека, который осмелился бы сыграть со мной подобную шутку.

Байрон сосредоточился на горгулье. Голова повернулась дальше, уставившись на находящуюся позади крышу. И едва голова развернулась, как широко раскрылся гигантский рот, обнажив огромные зубы, заполнившие челюсть. Потом рот со щелчком захлопнулся — в злобном укусе предупреждения. Джозеф завопил, выбегая туда, где Байрон мог его видеть.

— Ты чуть не откусил мне ногу, — обвинил он.

— А это мысль, — спокойно ответил Байрон. — В следующий раз, когда подкрадешься ко мне, я позабочусь, чтобы горгулья откусила от тебя кусок.

Джозеф уселся на спину горгулье, удрученный.

— У меня не получается сделать это правильно. Не важно, сколько бы я ни пытался заставить неодушевленный предмет двигаться, это выходит у меня неуклюже. Если бы это было проделано плавно, ты бы и не понял, что это был я.

Антониетта успокаивающе положила руку на Байрона, когда почувствовала, что тот собирается прочесть лекцию.

— Звучит сложновато, Джозеф. Я думаю, любой испытал бы трудности, заставляя скульптуру горгульи двигаться.

— Я думал, вы слепы, — заметил Джозеф.

— Я не совсем слепа, когда рядом Байрон. Я улавливаю образы, проходящие через него, по крайней мере, осознаю, что происходит вокруг меня. Тебе не следует находиться здесь так поздно. Я не знаю, предупредил ли тебя Байрон, но в округе расхаживает ягуар, убивающий людей. Я говорю серьезно. Я не думаю, что твоя мать хочет потерять тебя.

— Я могу позаботиться о себе, — заявил Джозеф. — Вы уже меняли форму?

— Я не могу менять форму, но звучит это интересно.

— Это трудно сделать самому. Я много практикуюсь, но все равно иногда получается неправильно. Почему вы еще не попробовали?

— Я не такая, как вы.

— Да нет, такая же. Вы Спутница жизни дяди Байрона. Вы…

— Джозеф, — в голосе Байрона прозвучало отчетливое предупреждение. — Достаточно. Ты возвращаешься на виллу. Антониетта права, здесь тебе не безопасно находиться. Хотя, я думаю, более вероятно, что он пришел, чтобы напакостить мне, чем по какой-либо другой причине.

— Он всего лишь мальчик.

— Об этом и Элеанор постоянно напоминает мне.

— А я могу пойти с тобой, дядя Байрон? Мама мне ничего не позволяет делать. Я хотел было полазать по стенам виллы, так она закричала на весь дом. У меня неплохо получается разбег и высокий прыжок, но раскусить, как подниматься по вертикальной стене, я не смог. Я использовал и опоры для пальцев ног и рук.

Байрон вздохнул.

— Ты пытаешься использовать свое тело. Используй разум. Ты слишком сознаешь свое физическое тело.

Антониетта вздрогнула. Ветер становился кусачехолодным. Байрон тут же снял свой пиджак и завернул ее в него. Ее удивило, насколько он был теплым.

— Возвращайся на виллу, Джозеф. Я завтра поработаю вместе с тобой над некоторыми из этих вещей, хотя ты обязан помнить, что не должен использовать подобные способности или обсуждать их за пределами нашего круга. Смысл в том, чтобы все это сочетать, — Байрон постарался сделать все, что было в его силах, чтобы его голос не звучал так многострадально, как он себя чувствовал.