Захар согласно кивнул: он уже решился сам еще до моих слов.

— А деньги? Пятьдесят миллионов — это не шутка.

Мне и самому было жалко этих денег. Да и пригодиться они могли. Черт, как же все запуталось благодаря Чарли!

— Давай рассудим трезво. Без эмоций. Если мы оставляем все как есть, принимаем сказанное Расселом за чистую монету и продолжаем трудиться как ни в чем не бывало, это значит, что и дальше он будет крысятничать. Пока не поймет, что увел слишком много и может подавиться. А он не дурак. Он поймет это достаточно скоро. Тогда он либо сдаст нас в ФБР в обмен на гарантии безопасности и неприкосновенности денег. Либо постарается исчезнуть — но это вряд ли. Потому что тогда мы кинемся искать контакты, выйдем на наших, все доложим, и его примется искать вся заграничная резидентура ГБ. Ну он так должен думать. Значит, просто побег его не устроит. Видишь, как выходит: его дальнейшей счастливой жизни только мы с тобой мешаем.

— Если он пойдет в ФБР, его заставят заплатить налоги, не те у него суммы, чтобы их вот так просто можно было легализовать.

— Возможно. Значит, получается, у него два пути: прямое предательство и непременное при этом расставание с частью денег. Либо нас где-нибудь закопать, а самому потеряться. Я бы выбрал первый вариант.

— А я — второй, — поделился Захар. — Но в любом случае — нам крышка. И нашим планам тоже. Гавно-кино получается. Вот как так-то, а?! — Он в сердцах пнул металлическую ограду.

— Если мы сообщаем о нем нашему человеку в Нью-Йорке, то что? — Я старался в меру сил сохранять спокойствие. — Допустим, нам поверят. Тогда его отзовут, но он никуда не вернется — сорвется сразу, и хуже всего придется опять нам с тобой. Либо сразу нам не поверят, и начнется проверка, которую он, может быть, заметит, а может быть, и нет.

Проверка остановит все операции, затормозит нас на бог знает сколько времени, но покажет, что мы правы. Будет ли он ждать? Не заготовлена ли у него на этот случай какая-нибудь хитрость? Ведь оперативное управление капиталом — на нем. У него счета-пароли-банки. Все равно получается, что теперь нам уже нельзя отпускать Чарли. Наша с тобой дальнейшая жизнь тоже сильно зависит от его самочувствия. Чем оно будет хуже, тем нам будет легче.

— Как мы перехватим управление счетами? Я просто не представляю! — Захар бессильно развел руками. — Нам-то с тобой доступа к самим деньгам нет!

— Вот за это как раз не беспокойся. Не без потерь, но это мы сможем сделать. Черт, да я еще заставлю его все присвоенное вернуть! Кстати, это будет отличной проверкой — если деньги вернутся, то, значит, мы правы и Чарли действительно скурвился. Только нужно все тщательно подготовить. И еще нужно так сделать, чтобы до всего этого я побывал в Москве, а он этого не узнал.

— А в Москву-то тебе зачем?

— Павлов должен знать текущую ситуацию. Потому что если однажды внезапно вместо Чарли, орудующего сейчас кошельком, появлюсь я или ты, возникнут вопросы и с доверием станет проблемно. Даже если мы подтвердим свою правоту. Как говорится: «Ложки-то нашлись, но осадочек остался». Боюсь, не видать нам тогда партийного золота. Лучше будет, если он узнает об этом заранее. И пока я буду ездить, ты должен будешь сделать кое-что…

— Может быть, лучше тех людей известить, что нам Изотов предлагал как контакты? — вспомнил Захар.

Подумав, я отказался от этой идеи:

— Нас обманывает человек Павлова, и сам Георгий Сергеевич должен быть в курсе. Не через десятые руки, а от меня.

— Верно. Знаешь, о чем я вдруг вспомнил? — Захар весело осклабился.

— Скажи?

— О твоем первом предсказании!

— Про девочку в буфете?

— Что? Нет! О самом первом! Не помнишь? Мы с тобой были на первом курсе? Февраль, лужа!

Лужа! Конечно, я помнил лужу. Это была царь-лужа! В низине соседней улицы постоянно прорывало канализацию или выступали грунтовые воды — не знаю точно причину рождения этой местной достопримечательности. Но круглый год на проезжей части улицы стояла лужа. Глубиной в полфута. Во время дождей — глубже вдвое. Все мальчишки, живущие вокруг этой лужи, хорошо зарабатывали в периоды ее «разлива»: выталкивали за полтинник застрявшие «Москвичи» и «Жигули». Васька Глибин как-то хвастал, что в день до четвертака с лужи снимать можно гарантированно. И никогда это уличное проклятие автомобилистов не замерзало — несмотря на самые лютые морозы, потому что движение машин было круглосуточное. Сама-то не замерзала, а вот края ее в феврале представляли собой высоченные ледяные «Гималаи» на тротуарах по обе стороны дороги. И обойти эти ледяные торосы не было никакой возможности.

А нам с Захаром нужно было срочно попасть в женское общежитие медицинского института — отметить 23 февраля. И кратчайший к празднику путь пролегал как раз через описанную природную аномалию. Да мы там чуть не ежедневно мимо ходили. И всегда удачно! Но в тот раз была ночь, а я обут в резиновые сапоги (случившаяся днем оттепель заставила), которые скользили на льду как копыта у той самой неосторожной коровы из народной поговорки.

Я шел впереди, а Захар, в обычных зимних сапогах, тоже немного скользивших, но все же бывших неизмеримо более надежной опорой, чем мои, топал сзади.

Мы ступили на высокий край ледяного Монблана, и я, в ужасе от предстоящего перехода, — куда там Суворову с его Альпами! — стал громко приговаривать:

— Сейчас упаду, сейчас упаду, сейчас упаду!

Ноги скользили во всех направлениях сразу, я хватался руками за воздух, но каким-то таинственным образом крался по вершине ледяной горы и неустанно «предсказывал»:

— Сейчас упаду, сейчас упаду!

И упал!

Только не я, а Захар позади меня упал. Ровно в черную муть плещущейся лужи! Упал и лежит не шевелится в самой странной позе, которую мне доводилось видеть: задница в воде, а ноги и голова торчат над волнующейся рябью лужи.