— Прямо обе руки? Ай-я-яй, кто же это сделал? — причитал он, слушая подробности, рассказываемые Марией. — И ногу? Бедняга! Полиция должна найти негодяев! Подумать только, среди бела дня избивают людей и отбирают у них тысячу долларов!

Линда и Эми пытались дополнить происшествие своими впечатлениями и переживаниями за судьбу мистера Рассела. Получалось красочно и живо. Они тут же вынесли решение «не оставлять такого обаятельного и симпатичного мистера Рассела» одного и повесили на стену график посещения больного.

Вечером на набережной мы с Захаром вволю посмеялись над душевными терзаниями наших помощниц. Майцев передразнил каждую из них — Эми и Марию очень похоже, а вот образ Линды ему, прямо скажем, не удался. Наверное, это потому, что Захар пытался подбивать к ней клинья, а упрямая брюнетка все никак не могла взять в толк, что от нее требуется ее работодателю. А, вернее всего, вела какую-то свою хитрую игру по закабалению моего друга.

В офисе наши торговые дела должны были продолжаться и без Чарли — через налаженную им систему. Оставался еще Джош, который считал Чарли главным боссом. Следовало известить Келлера и прибрать инициативу к рукам.

Этим должен был заняться Захар, а я отправился в туристическое агентство приобретать путевку в снежную Россию, где по улицам городов бродят медведи с балалайками и выпрашивают у русских мужиков замерзшую водку. Да и самому мне очень хотелось посмотреть на «перестройку, ускорение» и еще не объявленную «гласность».

Неправду говорят, что деньги решают все. Не все, но очень многое. Визу в СССР мне открыли за две недели — уложились в оговоренный срок, пока Чарли лежал в больнице на вытяжке.

Я навестил его несколько раз, пообещал, что непременно разберемся с рокерами, даже если полиция окажется бессильной (на что втайне очень надеялся). Два раза со мной приходил Джош, которому Рассел объяснил, что пока он прикован к кровати, Келлеру следует слушаться моих советов или, если что-то случится со мной — Зака. Так что с этой стороны тоже все было улажено.

Рассел попросил Захара заехать к нему домой и оставить на автоответчике сообщение о произошедшем несчастье — чтобы, если кто-то начнет его разыскивать, не подняли ненужную панику и знали, где его найти. И эта просьба тоже была выполнена, потому что снимала сразу несколько злободневных вопросов.

Оставляя хозяйство на Захара, я в который раз подивился своей предусмотрительности, заставившей меня два года назад тащить за собой в Америку единственного человека, которому я мог доверять без оговорок.

В агентстве меня многократно и убедительно предупредили, что страшные агенты Кей-Джи-Би в России не оставят ни одного американца без внимания, будут следить за мной денно и нощно, обязательно попытаются устроить провокацию и лучше бы мне передумать и отправиться в Уганду на сафари. Это чуточку дороже, но зато столько впечатлений! И можно даже привезти домой слоновий бивень! Из пластика, правда, но выглядит лучше настоящего! А в Россию едут только делать бизнес, да потомки эмигрантов иногда вспоминают о ностальгии. К тому же совсем недавно «глупые русские» взорвали свою атомную станцию и теперь там всюду радиоактивность и пожары. Даже Госдепартамент выступил с предупреждением о нежелательности визитов граждан США в Россию.

Однако я был тверд в своем решении познакомиться с «рашн перестрой-ка!» и пощупать «рашн пуссиз!» Я сообщил им, что смотрел в атласе и обнаружил, что Припять от Москвы очень далеко — как от нас до Нью-Йорка — ровно один локоть по карте. Это гораздо дальше, чем катастрофа пятилетней давности с разливом радиоактивной жидкости в соседнем Теннеси. А в Европе сейчас, похоже, модно с атомными станциями баловаться — вон и немцы в мае в своем Хамме тоже атомную электростанцию вслед за русскими бабахнули. На это им возразить было нечего и Серхио Саура — молодой стопроцентный американец из Аризоны — вылетел в Лондон. Чтобы, пересев там на другой самолет, вскоре оказаться в Москве.

Про Хамм я узнал случайно — немцы предпочитали эту информацию не афишировать. Чернобыль расплавился 26 апреля, а немецкая THTR-300 под Хаммом — 4 мая 1986 года. И разумеется, вся радиоактивность над Европой имела исключительно советские корни.

Конец октября в Луисвилле и Москве — это две большие разницы. И мне больше понравилась луиссвилская осень — мягкая и теплая, в которой даже дождь ласков, а ветер приятно гладит волосы. В отличие от московской мерзкой мороси с холодными шквалами, дующими сразу отовсюду.

Вместе с галдящей группой англичан, канадцев и американцев я прошел через таможню. Небольшое количество молчаливых советских граждан, летевших тем же рейсом, направили через другое помещение. Пока стояли в очереди, я даже успел познакомиться с приятной канадкой лет сорока пяти — Анной Козалевич, родом из Веннипега, пожелавшей посетить страну, из которой ее родителей вывезли сразу после семнадцатого года. Где-то в Москве у нее должны были оставаться родственники, и с некоторыми из них даже удалось наладить редкую переписку. Она очень волновалась и говорила по-русски, старательно налегая на правильное произношение шипящих. Я показывал ей большой палец и смеялся, что «иваны просто примут вас за свою!»