– Нам так и так ехать в Гори. Отложим поездку на завтра. Сегодня у меня запланирована встреча с Нэдом Келли.

Такого открытого цинизма Шавхелишвили не ожидал... даже от американца.

– Значит, убийство полковника госбезопасности для тебя «так и так»? А может быть, «тик-так»? Почему ты посмотрел на часы?

– Засек время, когда ты успокоишься. – Терон, засунув руки в карманы брюк, шагами измерил диагональ комнаты. – Днем мы встретились с Ашубой, следующей ночью его убили.

– Отметаешь полицейскую версию?

– На месте разберемся. Кстати, Джемал, ты определился с минометным расчетами?

Как бы то ни было, Шавхелишвили был рад перемене темы.

– Да, – ответил он. – У меня на примете четыре расчета из спецназа военной разведки. Они очень удачно применяли минометы в операции «Чистое поле». Они не станут палить из автоматов, если у них есть возможность накрыть противника минометным огнем. И не станут махать кулаками, если враг на мушке. Все просто.

Гвидо Терон покивал. Взвинченность Джемала – вначале он накричал на Монро, а потом повысил голос на него – только придала блеска его рекомендательной речи.

– Четыре расчета, ты сказал?

Шавхелишвили подтвердил кивком головы:

– Да.

– Нам и потребуется четыре. Это значит, что выбора у нас нет. Некого отсеивать.

– Тебе обязательно нужно кого-то отсеять? Это что за практика такая? Ты вечно чем-то недоволен, Гвидо.

– Я вечно с претензиями.

Гори

Ираклий Ашуба не решался явиться в полицию. Он даже отбросил тот факт, что обвинений в дезертирстве с него никто не снимал. В его представлении – это явка с повинной. Порой ему казалось, что именно он свернул брату шею. Больше всего его беспокоила «исповедь». В мыслях он сто раз приходил в дом Серго и клялся: «Не я убил его! Клянусь всеми святыми! Небом клянусь!» Но ему не верят – ни жена брата, ни полицейские в засаде.

Засада...

Ираклий шагал по минному полю. Его заочно обвинили в убийстве полковника госбезопасности. Нет, в России не знают, что такое репрессии. Если настоящего преступника не найдут, Ираклия поставят лицом к стенке.

Он был насквозь пропитан страхом. У него было алиби: он в ночь убийства провел в объятьях сорокалетней вдовы. Причем оставался у нее на ночь не в первый раз. Но его алиби затрещит по швам хотя бы по той причине, что ни одна нормальная женщина в этой стране не подтвердит алиби висельника-заочника, – иначе сама составит ему компанию.

Ираклий сто раз пожалел о том, что вернулся на родину, а потом надел военную форму.

Половина первого ночи. В подвале дома вдовы темно. Она и не знает, что он скрывается в ее доме. Огонек зажигалки, осветивший циферблат часов, погас. Ираклий отдал себе команду: «Пора». Он руководствовался простыми правилами и вещами, чтобы не запутаться. Невестка обвинила его в убийстве – и ей поверили, и только она, выслушав Ираклия, сумеет снять с него обвинения. Или по крайней мере повлиять на следствие. Как ни крути, лучшего варианта не придумаешь. Явишься в полицию, в полиции и останешься.

Страх и смертельная усталость свили из него ту веревку, которая притянула его к дому Серго, дому живому, полному скорбящих людей. Родственники и знакомые брата виделись ему защитой; но больше он воспринимал их как свидетелей. Пусть полиция арестует его при всех. Это шанс не пропасть в подвалах.

Он дошел до дома Серго за двадцать минут. Шел, кутаясь в шарф, хотя на улице было не так холодно. Он прошел мимо, бросая частый взгляд на окна, дверь, ворота, через которые были видны легковые машины. Прошел еще метров двести и вернулся.

Ираклий проник во двор путем, который уж мог считаться классическим: через забор. И – сразу к гаражу, лавируя между автомобилями. Он знал секрет – помогал брату строить и оборудовать этот гараж, – как открыть дверь гаража снаружи. В нише, в которой он, подобно часовому в непогоду, простоял, сканируя обстановку, находился скрытый рычаг. Он потянул его и удерживал в течение пары секунд. Отпустил. Ворота приподнялись над землей ровно настолько, чтобы, пригнувшись, проскользнуть внутрь.

Внутри он снова привел в действие противовесы. Передохнул, словно взбежал на девятый этаж.

Дверь в жилые помещения оказалась незапертой. Он тихонько открыл ее и шагнул на лестницу...

В доме стояла тишина. Ираклию же чудилась тихая траурная музыка. Она эфиром окутала и объединила всех, кто остался в этот час в доме вдовы. Большая часть скорбящих гостей вскоре разъедется, но все равно кто-то останется. Вот сейчас, когда Ираклий осуществил часть плана, большое количество свидетелей его не устраивало. Пусть будет пять или шесть человек. Он даже представил, как, приподнимая руки, тихо входит в комнату: «Спокойно. Без паники. Я никому не причиню вреда».