— М-да… Все у тебя вроде пристроены. Выходит, один я ни в чем не замешан…

— Ты так думаешь? — откликается Луччифреди не без иронии. — Ну надо же! А я-то копал, копал. И похоже, откопал кое-что и насчет тебя.

Я изображаю удивление.

— Насчет меня, говоришь?

— Да, уважаемый Серпонелла. Это ведь тебе удалось скрыться после лионского покушения, когда ты взорвал в театре ложу с отцами города… Но один след, крошечный такой следик, ты все-таки оставил… Интерпол обратился ко мне, а я, по своему обычаю, стал копать… И вот наконец мы остались с тобой с глазу на глаз: я, начальник оперативного отдела, комиссар полиции Луччифреди, и мой любезный друг Лючо Андреатта, он же — Луис Серпонелла, анархист-террорист старой закваски… Поверь, так неприятно тебя арестовывать, ты мне очень симпатичен… Нет-нет, не нужно волноваться, рассчитывать тебе все равно не на что: дом окружен двойной цепью полицейских… Почистить-то здесь придется основательно!

— Да, сегодня твой день, Луччифреди, — отвечаю я. — Прими мои поздравления, комиссар Луччифреди, он же — Кармине Никьярико. Так ведь?

Теперь уже он ерзает на стуле и бледнеет. И фазанье филе с каперсами больше его не занимает.

— Что еще за Никьярико?

— Никьярико Кармине, сын покойного Сальваторе, — при этих словах я поднимаюсь, — снайпер из банды Россари. На твоей совести по меньшей мере три хорошеньких убийства…

Он ухмыляется.

— Интересно, как с таким блестящим прошлым я мог бы стать начальником оперативного отдела полиции?

— Так ведь и я копал себе потихонечку… Наводнение в дельте По… тебе о чем-нибудь говорит? Героическая гибель помощника комиссара Луччифреди, унесенного потоком, когда он пытался оказать помощь какой-то попавшей в беду семье… А через несколько дней — неожиданное воскресение доблестного полицейского, ставшего почти неузнаваемым, так как лицо его превратилось в сплошную рану. Да, должен признать, многоуважаемый Никьярико, действовал ты чертовски ловко… Ну а теперь, если находишь нужным, зови своих полицейских…

Он тоже встает, но уже больше не ухмыляется.

— Вот это удар, дружище, — говорит он, протягивая мне руку. — Признаюсь, не ожидал. Удар что надо. Мне остается лишь поблагодарить тебя за отменный обед.

Настал мой черед ломать комедию.

— Надеюсь, от кофе ты не откажешься?

— Спасибо, я, пожалуй, вернусь на работу. У меня там куча дел накопилась… Итак, до приятного свидания, дорогой Серпонелла. Останемся друзьями.

Я пошел показаться врачу: с тех пор как мне стукнуло сорок, я делаю это регулярно, раз в полгода.

Карло Траттори — мой врач и давнишний друг; он знает меня как облупленного.

Осенний день, пасмурный и тревожный, клонится к вечеру.

Вхожу, Траттори проницательно смотрит на меня и улыбается.

— Да ты блестяще выглядишь, просто блестяще! Кто бы мог подумать, что года два назад у тебя был такой изнуренный вид.

— Что правда, то правда! В жизни не чувствовал себя таким здоровым.

Обычно к врачу обращаются за помощью. Сегодня я пришел похвастаться: чувствую себя превосходно. И оттого я так доволен собой, гляжу на Траттори почти с вызовом, ведь я для него — неисправимый неврастеник, подверженный всем стрессам века.

А сейчас мои нервы в порядке. Из месяца в месяц мне все лучше и лучше. Просыпаюсь по утрам, сквозь щели жалюзи пробивается мертвенный свет городского утра, а у меня больше не возникает мыслей о самоубийстве.

— Какой смысл тебя осматривать? — недоумевает Траттори. — На таком здоровяке, кровь с молоком, много не заработаешь. Вон, щеки так и лоснятся.

— Ну, раз уж я пришел…

Я раздеваюсь, ложусь на кушетку, он измеряет давление, прослушивает сердце, легкие, проверяет рефлексы. Молчит.

— Ну как? — допытываюсь я.

Траттори пожимает плечами, не удостаивает меня ответом. Рассматривает, словно видит впервые. Наконец произносит:

— И все же, как там твои комплексы, твои классические кошмары, навязчивые идеи? Ведь ты вечно места себе не находил? Уж не хочешь ли сказать…

Я решительно киваю.

— Как рукой сняло. И думать забыл. Меня словно подменили.

— Словно подменили… — эхом вторит приятель, задумчиво растягивая слова.

Сгущается туман. Еще пяти нет, а на улице темнеет.

— Помнишь, — говорю, — как я врывался к тебе ночью, то в час, то в два, чтобы излить душу? А ты меня выслушивал, хотя у тебя от сна слипались глаза. Теперь и вспомнить совестно. Только сейчас понимаю, каким я был идиотом, каким круглым идиотом!