«Что-то слишком много случайностей, — взбешенно подумал Климов, вспомнив происшествие в пути: налет на старика — на старика ли? — толчок в спину у титана с кипятком, амбал Сережа — и свидетель, и попутчик дюжих молодцев, да и его попутчик, климовский, и вот сейчас… что это? Тесен мир? Пьяный водитель? Неудавшийся наезд? В кабине, Федор говорит, сидели двое… вроде, как в беретах… или это Климов сам смог разглядеть? Федор стоял спиной, видеть не мог… а если видел? Если специально заглушил мотор, все по сценарию?.. И что это за парни с сумками? Торговцы, челноки? Тогда, причем туг санитар из психбольницы, черный «рафик», этот мощный трейлер? Кто все эти люди? Что им надо здесь? И водка, выпитая с Федором… Поминки по кому? По бабе Фросе или же по Климову? Находят сбитого на трассе, запах алкоголя, присутствие в крови… все ясно: пьян. А пьяниц так и тянет под колеса. Мало их гибнет на Руси? Ах, водка-матушка… и все же, все же, все же… Ключеводск — городок тупиковый. По какой дороге въедешь, по такой и выедешь. Транзита нет. Он исключен. Соцгородок планировался, как тупик. Ловушка и капкан. Спецзона. Попал и пропал. Как говорится, по газонам не ходить. Гуляйте мимо. А что, если наезд заказан? И старика в купе глушили по ошибке? Торопились. Стучали не в ту дверь. Все может быть. Все может. И когда его толкали на титан, предупреждали: еще вырубим. Сочтемся. Кто они?! Что им здесь надо? Что?»

Вопросы нервные, короткие, а короткую нитку узлом не свяжешь.

Климов провел языком по деснам и почувствовал солоноватый привкус крови. «От удара», — решил он и дважды сплюнул. Сплевывая, обернулся. Никого. Да и кому он нужен, если уж на то пошло, обыкновенный опер, пусть даже и сыщик?

Продолжив путь, Климов потрогал зубы. Все в порядке. Просто губа рассечена. Должно быть, прикусил или ударился о тот же самый камень, над кюветом.

Он снова сплюнул.

Кровью.

И вспомнил барак, в котором когда-то жила баба Фрося. Вернее, не барак, а одного из его обитателей, безногого соседа из второй квартиры. Диомида. Угоревший от денатурата много лет назад, он все еще жил в памяти Климова, взирая на жильцов барака полоумными глазами. Величая себя «динамитом», он водку пил в неограниченном количестве и мог закусывать ее чужим стаканом. Своей посуды он старался не крушить, поскольку ее не было. Зато в гостях показывал «аттракцион», расхрупывая толстое граненое стекло, точно ржаной сухарь. Кровь из порезанных десен он диковато схаркивал в ладонь и тут же, утирая губы, развозил ее по подбородку. Рубаха на груди трещала, пуговицы срыву отлетали по углам, и всем, кто трепетал при взятии рейхстага, грозил амбец, глубокий тыл и сам японский бог…

Может, потому что вспомнил детство, Климов задержался возле школы, старенькой, кирпичной, кривобокой, с надстроенным когда-то третьим этажом, с тесной каморкой во дворе, приютом бабы Фроси.

Школьный двор был замусорен, пуст, должно быть, только что прозвенел звонок, начался урок, вся детвора сидит за партами, кто-то прилип к окну, смотрит на улицу, на Климова, наверное, опоздал, а, может, выперли из класса в коридор, ступай домой и без родителей не приходи… Все так знакомо и, увы, неповторимо. У взрослых наказания другие…

Невольно подчинившись зову памяти, Климов вошел во двор, зачем-то тронул дверь каморки, поднялся по лесенке, спустился, обогнул здание школы, заглянул в вестибюль…

Светло-синие стены, кафельный пол.

Нет, радости они не приносили. Как не приносили ее и сборы бывших одноклассников. Фабула их жизни после аттестации на зрелость, так хорошо продуманная на выпускном вечере, не выдержала испытания насущным: жизнь давно утратила сюжетность. Вот в таком же пустом вестибюле, только другой школы, куда Климов пришел лет пятнадцать назад, чтобы встретить друзей-одногодков, ни одной знакомой души не было. И Климов почувствовал себя, как на огневом рубеже с автоматом. Чурбак с глазами на промерзшем стрельбище. И ни одной поваленной мишени. Лишь на снегу — пустые стреляные гильзы. Казалось, что сейчас подойдет военрук и заставит их собрать, все до одной. А как их соберешь, когда ребята половину рассовали по карманам? Не станешь ведь обыскивать друзей. Климов все ходил по коридору школы, ждал, что кто-нибудь из одноклассников придет, вот-вот появится, не может быть, чтоб не пришли, и взглядом умолял чужих: не смейтесь! Наивная душа. Никто смеяться и не собирался: всем было все равно. Перед встречей с бывшими друзьями он сочинил стишок. Пришлось порвать. И выбросить бумажный ворох в урну. Наверное, кто-то в это время открыл дверь, и три обрывка сквозняком отнесло дальше. Он был педантом, подошел и подобрал. Зачем-то сопоставил, уложив обрывки на ладони. Получилось: каждый встречный брат. Стишок он позабыл, а это помнил. Как будет помнить, видимо, встречный «Камаз».

Мысли были грустными, тягучими, и Климов на какое-то мгновение забылся, ощутив неясную тоску и безотчетную тревогу. Забылся так, как забывался некогда в предгрозье, летом: валился по-детски в траву и древние холмы внезапно возвращали память крови вспять, в ту даль, в те дни смятения и горечи народа, чью вольную красу жгли хищные огни набегов и вражды, свивая черные дымы в одну сплошную ночь. Словно живет в родной природе вечное предчувствие беды. Сухие, летучие шорохи трав и стрекоз, писк ласточек и накалившийся от зноя воздух гнетут и не дают покоя сердцу. Стучит оно и мается душа, как будто тень испуга и грозы лишает ее воли и простора, и вестником несчастья или муки накатывает огнеликий гром…

Покидая вестибюль, он все же еще раз окинул взглядом двери классов. Наша память — штука вздорная. Взрывоопасная. Как жидкий гелий, красный фосфор или бертолетовая соль. Климов в восьмом классе, «лучший химик школы», как хвасталась им завуч на олимпиадах, в один из майских дней перед каникулами, оставшись в кабинете химии, высыпал меж рамами окна, по просьбе старенькой своей учительницы, бертолетовую соль и красный фосфор: просушить. Но сохло медленно, а он куда-то торопился, вот и надумал исподволь помешивать линейкой кристаллическую соль. Туда-сюда, туда-сюда… Но кто мешает, того бьют. Лучше пустить себе за пазуху гремучую змею, чем так, как он, раздалбывать комки отволглой соли вместе с фосфором. Смесь получилась адской. Он надавил на бертолетовый окатыш — и тут тебе ни стекол, ни окна. Руку, из которой вышибло линейку, точно рой осиный облепил. Осы на миллионных оборотах вонзали в него свои сверла: фосфор прожигал насквозь. Запахло жженой костью. И возможностью засесть на второй год. От боли он мгновенно выучился выбивать чечетку и в дымовой завесе различать все цвета радуги с закрытыми глазами. «Химичка» заполошно подпихнула его к раковине, но ему не помогала ни вода, ни терпкие словесные примочки прибежавшего директора, который то и дело пригибался, как под пулями, в задымленном злосчастном кабинете.

Климов улыбнулся, вспомнив давний ужас, глянул на свои в белесых шрамах пальцы, заодно отметил время: восемь двадцать. В принципе, еще довольно рано, поезд или самолет могли и опоздать. А он уже, считай, добрался… до чего? До цели? Чужой смерти? До бабы Фроси, что лежит в гробу? А, может, гроб еще надо заказывать? Он это как- то не учел… Надежда на Петра… Он, видно, на себя взял все заботы… Хорошо. Климов заплатит, сколько это будет стоить…

Выйдя из школы, он почувствовал, что ветер стал сильнее, придержал шляпу рукой, двинулся дальше. Там, где была наледь, подошвы скользили. Идти было трудно. Дорога резко поднималась в гору, и он вынужден был иногда хвататься за стволы деревьев. Чтобы не упасть. А, может, просто вспомнил, что когда-то посадил вдоль школы восемь лип, тогда они были тонюсенькими прутиками.