— Расскажи мне все.

— Как это — все?

— Все, что с тобой было.

— Со мной так много было…

— Ты все мне можешь рассказать. Ведь мы — муж и жена.

— А разве мы — муж и жена?

— А ты так не считаешь?

— Мы никогда не говорили об этом.

— Мы никогда ни о чем не говорили. Только о моей болезни. Ненавижу свою болезнь за то, что мы о ней так много говорим! Скажи, а ты до сих пор не считала, что мы муж и жена?

— Не считала.

— А как же ты считала?

— Никак не считала. Хотела, чтобы вам было хорошо.

— Я уже просил тебя, говори мне «ты».

— Хорошо, я буду говорить тебе «ты»…

— Ты должна мне все рассказать. И я тебе — все. Это наш последний разговор.

— Почему — последний?

— Потому что за мной вот-вот придут…

— Ну, так что же? Мы можем поговорить потом.

— Когда потом?

— После операции.

— А если никакого потом не будет?

— Ну, ну, глупости! Ведь он сказал что операция — пустяк. Вы сами слышали!

— Он всем всегда так говорит. Я не боюсь. Мне не надо вранья. Я никогда ничего не боюсь!

— Ну, зачем вы сердитесь? Вам нельзя сердиться!

— Говори мне «ты»! Глупо, когда жена говорит мужу — «вы»!

— Не сердись. Это только привычка.

— Пора отвыкнуть! Ведь мы с тобой уже год.

— Да, целый год.

— Больше года. Когда был тот праздник в общежитии?

— В том декабре.

— Четырнадцать месяцев уже. Я приехал на машине, был очень весел, чувствовал себя совсем молодым. Я тогда был еще совсем здоров, только в боку немного кололо, но я не обращал внимания. Я сильно выпил тогда.

— Этого я не заметила.

— А что ты мне понравилась — заметила?

— Заметила.

— Ну, и что же?

— Очень удивилась.

— Чему ж тут удивляться?

— Ну, для женщины моих лет…

— Вовсе тебе не много лет!

— Сорок два…

— Разве это много? Я на десять лет тебя старше, и ты для меня — девочка. Я при царе родился, семнадцатый год помню. Да ты и есть девочка, тоненькая девочка с седыми прядками. Я тогда, в общежитии, смотрю: такая тихая. И лицо милое. А через два дня мне совсем плохо стало. В первый раз. И ты пришла.

— Мне сказали, что вы один и помочь некому.

— И осталась. Ты была рада, что осталась?

— Сначала — нет.

— А потом?

— Потом я увидела, что я вам нужна.

— И теперь рада?

— Рада. Трудно жить, если никому не нужна.

— Здесь все врачи считают, что ты моя жена. Ведь ты меня сюда привезла.

— Да, врачи считают. Слишком сложно было бы им объяснять…

— Стучат, идут. Не за мной?

— Нет, прошли в соседнюю палату.

— Странное дело, мы с тобой ни разу не говорили о любви.

— Что ж тут странного? Зачем о ней говорить?

— Все говорят.

— Мало ли что. Любовь не в разговоре.

— Я говорил тебе. В самом начале. Я все ждал, что и ты мне скажешь. Но ты не сказала. Тогда и я перестал говорить.

— А вам нужно было, чтобы я сказала?

— Нужно. Ты что, не любишь это слово?

— Нет, почему же.

— Отчего ж ты мне его не сказала?

— Оттого, что я его уже говорила.

— Не мне.

— Ну, да. Но вас это не должно беспокоить. Это было так давно.

— Глупости! Как это может меня беспокоить. Смешно жениться на сорокалетней женщине и требовать, чтобы она никого до тебя не любила. Я даже спрашивать не буду. Скажи, где ты с ним встретилась?

— В оккупации.

— Ты была в оккупации?

— Конечно. Я ведь не здесь родилась, не в Средней Азии. Наш город был под немцами.

— И он был немец?

— Вовсе он не был немец! Он прятался у нас в сарае. Немцы хотели его убить.

— За что?

— Он был советский офицер, попал в окружение, был ранен в ногу, не мог уйти. Ночью он заполз в сарай и лежал там, позади поленницы. Утром я пошла за дровами и нашла его.

— И он остался в сарае?