— Серафима сегодня не придет, у нее ангина, — услышала она из-за стеллажей голос Людмилы Яковлевны. — Знаю я эти ангины в середине лета. Опять объелась чем-нибудь.

Вера Петровна сообразила, что в библиотеке, кроме нее и Людмилы Яковлевны, никого нет. И в своем несчастье она вдруг потянулась к Людмиле Яковлевне. Ведь Людмила Яковлевна не Клавдия Ивановна: та — простая душа, прожившая правильную жизнь и не требующая от жизни ничего, кроме правильности. А Людмила Яковлевна — образованная опытная женщина, знающая, что жизнь не проста и не прямолинейна. Что, если попросить у Людмилы Яковлевны совета, ответа?..

— Людмила Яковлевна!.. — позвала Вера Петровна.

— Сейчас, — ответила Людмила Яковлевна спокойным, обычным, деловым голосом.

Услышав этот служебный голос, Вера Петровна сразу раскаялась, что позвала ее. Нет, ей никто не может помочь… Она одна, одна… И вдруг почувствовала, что слезы ползут по ее лицу к подбородку. Уже слышно было, как шуршит шелковое платье Людмилы Яковлевны. Чтобы Людмила Яковлевна не увидела слез, Вера Петровна вскочила и уткнулась лицом в книжную полку.

— Что с вами, дорогая моя? — воскликнула Людмила Яковлевна совсем другим, ласковым голосом.

От этих ласковых слов плечи Веры Петровны вздрогнули, и слезы покатились еще сильнее. Людмила Яковлевна положила ей на голову свою крупную руку с холодными кольцами на длинных пальцах. Вера Петровна вытерла слезы и повернулась. Людмила Яковлевна была гораздо выше ее ростом; глядя снизу вверх с надеждой и благодарностью ей в лицо, Вера Петровна видела узкие темные ноздри, топкую желтоватую шею в складках, щеки в мешочках и прищуренные, темные, красивые глаза.

— Не надо плакать, — сказала Людмила Яковлевна, проведя ладонью по щеке Веры Петровны. — Радоваться надо, а не плакать. Вам выпала на долю удача, — хватайте ее!

— Я совсем измучилась, — сказала Вера Петровна, смущенная своими слезами и наконец-то совладав с ними. — Не знаю я, что мне делать. Я все думаю, думаю…

— Зачем думать? О чем? — воскликнула Людмила Яковлевна. — Тут хватать надо, а не думать. Не прозевать!

— Я старше его, — сказала Вера Петровна.

— Тем лучше! — возразила Людмила Яковлевна. — Пока это ваше преимущество.

— Но ведь он бросит меня…

— Разумеется, бросит, — согласилась Людмила Яковлевна. — Ведь вы не единственная женщина на свете. И не самая прекрасная из всех. И стареть вы начнете гораздо раньше его.

Эти беспощадные слова она произнесла так убежденно, спокойно и просто, что Вера Петровна посмотрела на нее с ужасом.

— Глупенькая! — воскликнула Людмила Яковлевна. — Зачем огорчаться? Надо брать то, что само идет в руки. Ведь все так быстро проходит. Если бы люди знали, как все быстро проходит!..

Складочка появилась у Веры Петровны между бровей.

— Может быть, я и очень глупая, — сказала она отчужденно. — Но ведь я говорю про любовь. Про настоящую.

Людмила Яковлевна рассмеялась.

— Настоящая любовь, ненастоящая любовь! — воскликнула она. — Ну, совсем как наша Серафима. А сама толста, как бочка, и понравиться может разве что людоеду. Настоящая, ненастоящая!.. — повторила она с искренним негодованием. — Пока будете разбираться, жизнь пройдет. Да если бы я на вашем месте!.. Да если бы мне такая удача!..

Она говорила это увлеченно, с азартом, глаза ее блестели, а Вера Петровна смотрела на ее длинную талию, туго обтянутую шелком, и ей казалось, что в библиотеке опять пахнет крысами. Нет, так она не может. Пусть будет, что будет, но так она не может. У нее есть гордость, и гордость ее восстала.

— Не хочу! — проговорила Вера Петровна сквозь сжатые губы.

— Чего не хотите? — не поняла Людмила Яковлевна.

— Ничего не хочу! Так я не хочу!

Теперь Вера Петровна знала, как она поступит. Она решила и решилась. Она холодела от горя и все-таки решилась.

Было утро. Они сидели в парке на скамейке. Все выслушав, он не сказал ни слова, встал, крупный, сутулый, повернулся к ней спиной и зашагал прочь. На его выгоревшей гимнастерке, на лопатках, были темные пятна от пота. Не оборачиваясь, он остановился, размахнулся и швырнул далеко за кусты сирени толстый учебник химии, тот самый, который их познакомил. И пропал за поворотом дорожки.

Солнце пригревало все сильней, в парке появились матери с детскими колясками: две пятилетние девочки затеяли беготню вокруг скамейки, где сидела Вера Петровна, и прятались друг от дружки за ее коленями. На соседних скамейках уже дремали пенсионеры, не по сезону тепло одетые, в шляпах и темных плащах. Вера Петровна все сидела, — с открытыми глазами, но ничего не видя. В предыдущую ночь она не заснула ни на минуту, и теперь ее охватило бессилие, забытье. Так, в оцепенении, в полудремоте, сидела она час за часом, не замечая времени.