— Сробели, небось?

— Никак нет, — неуверенно раздалось в ответ. Завойко видел, что у солдат не было на лицах прежнего румянца.

— Тогда — молодцы! — бодро похвалил губернатор.

— Рады стараться, ваше превосходство!

Завойко отвел командира батареи в сторону. Его беспокоило состояние молодых солдат.

— Пообвыкнут, — успокоил губернатора Максутов. — Первый бой, говорят, для всех самый трудный. Я ведь тоже еще не воевал. Солдаты обживутся на батарее, утешатся и покажут себя молодцами.

В разговоре лейтенант держался непринужденно — князь оставался князем. Он сообщил Завойко любопытную новость. Оказывается, все чужеземные корабли, кроме парохода, ему знакомы. Авроровцы видели их в перуанском порту Калао. Максутов помнил всех по названиям, сколько у каждого на борту орудий: «Президент» — 52, «Форт» — 60, «Пайке» — 44, «Эвридика» — 32 и «Обли-гадо» — 18. Лейтенант знал примерную численность их личного состава — около двух с половиной тысяч человек, не включая экипаж парохода. Он был знаком с контр-адмиралами Дэвидом Прайсом и Фебрие де Пуантом, поименно назвал командиров пяти кораблей: Ричард Барриджи, Этьен Бурассэ, Фредерик Никольсон, Ла Грандьер, Паскье Гужон.

— Откуда, Александр Петрович, такая осведомленность? — удивленно спросил губернатор. — У вас исчерпывающие сведения.

— В Калао при визитах вежливости мне довелось быть переводчиком, — без промедления ответил Максутов. — Общались дважды по два часа.

Завойко задумался. Он подсчитал, теперь уже с точностью до одного, число орудий противника.

— С пароходом получается двести двенадцать пушек, — озабоченно сказал губернатор. — Из них немало бомбических орудий. Вооружения и живой силы у них втрое более нашего. Как, князь, думаете — выдержим?

— Исполним веление долга, ваше превосходительство, — отозвался Максутов. — Без приказа ретирады не будет.

И губернатор его понял так: «Будем драться до конца — устоим или погибнем».

Завойко от перешейка отправился на Кошечный мыс. Он по недавно построенному бону пересек гавань. «Удобное сооружение, — идя по зыбкой переправе, отметил губернатор. — Во-первых, к «Авроре» и «Двине» корабли с юга не подойдут; во-вторых, с перешейка в порт и обратно путь сократился втрое».

На многолюдной Кошачной батарее было шумно и весело. Василий Степанович еще издали услышал громкий взрыв смеха. Затем до слуха донесся спокойный голос рассказчика.

— А утром барин говорит слуге: «Это меня пьяный купец обблевал. Я ему за это, скотине, по шее дал». «Мало ему, непутевому, — отвечает слуга. — Он вам еще и в портки наложил…»

Голос рассказчика потонул в хохоте. Завойко остановился, с улыбкой покачал головой. Нго порадовало веселое настроение людей: там, где юмор, робости нет. Задорный и шутливый тон на батарее задавал сам командир — Дмитрий Максутов. Все у него были бодры и жизнерадостны. Лейтенант начал рассказывать, как в 1812 году русская баба с вилами выехала из леса верхом на французе. Умный командир батареи умело, с шуткой, исподволь, внушал солдатам и матросам, что перед чужеземцем робеть русскому воину непристойно, и когда дело дойдет до решительной схватки, до рукопашной, то пикто не устоит перед российским чудо-богатырем.

Увидев губернатора, Максутов доложил, как и в обычное время, что «на батарее происшествий не произошло».

Взбодренные артиллеристы выглядели молодцевато. Тут же находились и мальчишки-каитонисты. Василий Степанович узнал среди них Федьку Матросова.

— Ну, как, вояка, себя чувствуешь? Штанишки, вижу, мокрые, — шутливо сказал он.

Федька, не поняв намека генерала, посмотрел на забрызганные водой штанины, улыбнулся:

— Торопился я и ковш расплескал.

— Ну, если из ковша, то ничего, — тем же тоном произнес губернатор.

Артиллеристы рассмеялись, и Федька понял шутку.

— А тут сухие, — сказал он и повернулся к генералу спиной. — С чего бы я их мочить-то стал?

— Мало ли с чего! — подхватил Завойко. — В тебя из пушек ведь палили…

Перед началом минувшего боя унтер-офицер с рыжими усами завел кантонистов в дальний отсек, сунул им пучок пакли, велел натолкать в уши и строго-настрого наказал никуда не выходить, пока не выпустит их сам. Минутой позже этот же унтер-офицер втолкнул в отсек попа Георгия и плотно прикрыл дверь. Не успели мальчишки и священник расположиться, как грянул гром, вздрогнули стены, сверху посыпалась земля. Федька спрятал голову между колен, остальные кантонисты шарахнулись к священнику. Сбившись в кучу, они жались к нему со всех сторон и в страхе ждали, что будет дальше. Отец Георгий запричитал:

— Отче наш, иже еси на небеси. Да освятится имя твое! Да придет царствие твое… Во веки веков — аминь!

Гром пушек повторился. Потом еще и еще ударили орудия батареи. Отсек вздрагивал, трясся, сверху со стен ссыпалась земля. Федька не услышал плача, он его почувствовал. Захныкал двенадцатилетний Семка Теткин. Отвернув лицо в угол, он тер глаза кулаками, его плечи мелко дрожали.

Федька, преодолевая робость, поднялся с пола и приоткрыл дверь.

— Не искушай судьбу, раб божий! — запротестовал священник. — Затвори дверь. Оная спасет тебя, сын малый, от напасти лютой.