Вчера она получила «отпуск» на три дня – Серафим Иванович устроил так, что ей не надо было являться на смену в лагерную больничку. Они с Петром и Оленькой, закутанной в одеяло, гуляли по улицам. Вокруг сновали грузовые «черные воронки» – с фургонами, обтянутыми брезентом, и с лесенкой сбоку. Обычно в них перевозили заключенных, но часть их предназначалась и для городского населения, впрочем не очень отличавшегося от заключенных… На остановках толпа ждала этот странный транспорт. Люди набивались в машину до отказа и висели на поручнях. На поворотах пассажиры держались друг за дружку.

– А я чаще всего пешком хожу, а иногда подсаживаюсь в сани. Часто подвозят бесплатно, тут люди добрые, – объяснил Петр.

– И как ты тут без меня жил? – вздохнула Оля, хотя про жизнь Петра без нее все уже знала до мельчайших подробностей.

– Я знал, что рано или поздно тебя выпустят. Ждал… А к холоду я быстро привык, если потеплее одеться, то и не страшно. Пара пустяков… И дочка рядом – чего еще желать? – улыбнулся он.

– И за что тебе, Петечка, такие испытания? Чего ты только со мной связался? – горестно произнесла она.

– Я сам выбрал свою судьбу, и это мое решение. И я ни разу еще не пожалел, – искренне ответил он, – это тебе еще со мной – инвалидом – мучиться. Ты подумай, – подмигнул он ей.

– Я уже обо всем подумала, – прошептала Оля.

– Ну что, заживем теперь? Еще как все наладится-то, пара пустяков… – счастливо рассмеялся Петр. Ольга прильнула к нему и крепко-крепко обняла.

Оля покрутилась перед маленьким настольным зеркалом, пытаясь разглядеть себя со всех сторон. Уму непостижимо, как так получилось, – но здесь, на самом краю земли, ей справили свадебное платье. Это все Люба: взяла у кого-то швейную машинку, выпросила белой ткани, тесемок – и вот за три ночи сотворила самое настоящее волшебство. И она теперь настоящая невеста. Жалко, что Татьяна Щекочиха не увидит ее… Нет больше доброй и отзывчивой Щекочихи. На стройке помогала напарнице поднимать кирпичи на верхний этаж, оступилась и сорвалась с мостков прямо на торчащие прутья арматуры. Вот и отмучилась, бедная… Царствие ей небесное за ее доброту и заботу!..

Оля рассмотрела в зеркале свою землистую пергаментную кожу, морщины, потрескавшиеся руки, тусклые – а ведь были густыми и русыми! – волосы с проседью и нахмурилась. Она сняла платье, аккуратно повесила на вешалку, накинула затрапезный халатик и вышла в комнату, где что-то мастерил Петр.

– Я некрасивая, совсем старая, – горестно посетовала Ольга.

– Ты самая красивая из всех, и даже не представляешь – насколько, – возразил с улыбкой Петр, отложив инструменты. – Это я тебя не утешаю, это самая настоящая правда.

– Ой, обманываешь, – усмехнулась Ольга, – я выгляжу ужасно – на меня смотреть страшно.

– Ты ведь у меня перед глазами стоишь та, настоящая, а это только оболочка. Так уж сложилось, по какому-то дикому недоразумению, что она сейчас на тебе. Но под ней – прежняя ты. Вот отдохнешь, и все вернется, это пара пустяков…

Оля слабо улыбнулась:

– Я и внутри вся израненная, побитая. Не та, что прежде – беззаботная и легкая.

– Да и меня жизнь побила, – усмехнулся Петр, – а все же мы теперь самые с тобой счастливые.

И правда, когда Оля надела свой свадебный наряд, причесалась, она необыкновенно похорошела, стала походить на ту прежнюю девчонку, что бродила с Петром по мягким полевым дорогам их юности.

– Олюшка… – выдохнул Петр, глядя на нее повлажневшими глазами, – вот ты и вернулась…

И немногие гости, среди которых была Люба с Серафимом Волынским, тоже вышедшим на поселение, знакомые Петра и Оли, сестра Любы – Надя, «вторая мама», как называла ее Оля, первым делом ахали от удивления при виде невесты, а потом почему-то грустнели, вспоминая, через какой ад пришлось им всем пройти.

Но свадьба есть свадьба, выпили за здоровье молодых, покричали «горько!», вспомнили какие-то смешные истории, которые вопреки всему с ними случались, завели патефон, который принес Серафим Иванович, и стали танцевать…

Веселье было в самом разгаре, когда в дверь постучали. Стук этот раздался посреди всеобщего веселья, как гром среди ясного неба – наглый, резкий, громкий. Все недоуменно переглянулись и застыли. Они вдруг почувствовали, что пришел кто-то чужой и ничего хорошего этот приход не сулит.

И эти недобрые предчувствия оправдались…

На этот раз Оля ехала в Москву уже в самом обычном вагоне, но под строгой охраной – в соседних купе разместилось сразу восемь солдат. Они следили за каждым ее шагом, правда, предоставили возможность ехать в купе одной. Ольга подошла к двери и взглянула на себя в зеркало. На нее смотрела угрюмая, седая, испуганная старуха.

Ее привезли в уже до боли знакомом «черном воронке» в загородную резиденцию Сталина. Только теперь Ольга не рассматривала с любопытством тот кабинет, в котором была несколько лет назад. В нем, к слову сказать, мало что изменилось. Она просто устало села на стул и стала бездумно и равнодушно изучать узор ковра у своих ног. Не было ничего – ни боли, ни страха, ни ненависти. Только оглушающая пустота.