Сталин не заставил себя долго ждать – видимо, ему не терпелось поговорить с «деревенской сумасшедшей». Войдя в кабинет, он внимательно осмотрел Ольгу.

– Ты подурнела, – заметил великий вождь, глядя на нее, – плохо выглядишь, постарела.

Это было действительно так – женщина, которой исполнилось немногим более двадцати лет, сейчас казалась сорокалетней.

– Я и есть старая. И во мне главное не красота, никогда на это не зарилась. Вы меня сюда ведь не за красивые глаза вызвали, верно? – зло ответила Ольга.

– Осмелела, смотрю. Думаешь, терять больше нечего? Ошибаешься. Многие так думают, а потом раскаиваются, – усмехнулся он.

Он разговаривал с ней как со старой знакомой: чуть насмешливо, фамильярно и по-свойски. Как ни странно, такое обхождение ее не обижало – так было проще. На мгновение он показался ей таким же обыкновенным человеком, каким был когда-то – несчастным и очень одиноким, вынужденным никого не подпускать близко к себе и не доверять даже своим родным.

Ольга догадалась, как не хватает ему обычного человеческого общения – ведь рядом только подчиненные, ему нужно держать их на расстоянии. Только и может вот так свободно, по душам, поговорить с деревенской девкой, которую сам на долгие годы упек в неволю.

Сталин прошелся по кабинету и сел спиной к окну, в тень. Ольга больше не видела выражения его лица, но прекрасно представляла, гораздо лучше, чем могла бы увидеть глазами, что чувствует сейчас Сталин. Испуг, сомнение, слабость? Через несколько минут ему предстояло узнать важные вещи. Готов ли он к этому знанию?

Он набил трубку и закурил, казалось, не обращая на Ольгу ни малейшего внимания. Но она знала, что это не так: сегодня в этом кабинете она была главной, и, как бы он себя ни вел, женщина понимала, что слова ее будут весить больше, чем советы иных министров и генералов.

Он уже поверил ей. Он знает, что она не врет. Как это использовать сейчас, что сказать?

Она должна следить за тем, что говорит. Не самой себе, так кому-нибудь другому, а может, и многим людям она сейчас может или облегчить, или порушить жизнь. Ей надо быть очень внимательной. Это только кажется, что тиран и властитель судеб одной шестой части суши равнодушен к чужому мнению – он чутко, может, даже слишком чутко, прислушивается ко многим, кто рядом…

Беда только в том, что, когда она видит, она не принадлежит сама себе, через нее говорит неведомая необоримая воля, которой управлять невозможно. Она судорожно вздохнула и сосредоточилась.

– А как сложится судьба моего старшего сына, Якова? Он ведь попал в плен, ты знаешь. Ты так мне и предсказывала в прошлый раз… Он живой еще?

Ольга помедлила, потом, тщательно выбирая слова, ответила:

– Живой ваш сын. Этой весной появится возможность вызволить из плена Якова. Поменять его на немецкого генерала.

Сталин задумался, Ольга тоже замолчала. Не говорить же вождю все, что видит, – это известие будет слишком тяжелым для любого отца, даже для такого, как он. А видит она, что в апреле 1943 года Яков Джугашвили погибнет в плену. Не захочет, судя по всему, его всесильный, облеченный властью родитель обменять сына. Несоразмерными покажутся ему условия немцев, а может, и проще так будет – меньше ненужных разговоров и слухов. Видит Ольга, вот Яков незадолго до смерти ходит смурной и подавленный по лагерю. Душу его терзает чувство стыда перед отцом за то, что он остался жив и находится в плену. Наконец он решается… Во время прогулки он неожиданно бросается на ограждавшую лагерь колючую проволоку.

Часовой кричит, у него четкая инструкция на такой случай, но он медлит. Наконец он вскидывает автомат… По иронии судьбы, история пронесет имя того часового сквозь годы, и студенты исторических факультетов будут знать, как его звали. Этот поступок таким нелепым образом прославит его.

Ольга вздрогнула, потом дотронулась рукой до лба, словно прогоняя жуткую картину. Это не ускользнуло от внимания Сталина.

– Обманываешь?

– Я говорю, что вижу, – с трудом выдавила Ольга.

– А дочь?

– У вашей дочки Светланы будет нелегкая жизнь. Она несколько раз побывает замужем, родит детей. После вашей смерти она сбежит за границу, напишет свои воспоминания о вас, прославится. Там, за границей, она снова выйдет замуж и родит дочь. Потом она вновь вернется в Советский Союз, а потом уедет опять. Где только она не побывает: в разных странах, в монастыре и в доме престарелых… Умрет в Америке. Но жить будет долго, – добавила, помолчав, Ольга, словно в утешение.

– А сыну Василию придется еще тяжелее, – продолжила она, глядя, как Сталин тяжело опустил веки. – Сразу после… ну, как вы… умрете… его арестуют и отправят в тюрьму. Потом отпустят. Ему запретят жить в Москве и Грузии, носить вашу фамилию. Не пройдет и десяти лет после вашей смерти, и он помрет… Пить будет сильно…

– М-да… – Сталин нервно забарабанил пальцами по столу, – не балуешь ты меня, да и за что бы? Впрочем, удивляться этому было бы глупо. Как только меня не станет, они накинутся на детей как стервятники и разорвут их.

Оля не проронила ни слова. В такие минуты она не принадлежала сама себе. Ею словно водила какая-то чужая запредельная воля.

– Ну, что молчишь? Ждешь, что благодарить тебя буду?

– Не жду. Знаю я вашу благодарность-то, наелась ею в лагере досыта, – спокойно ответила Ольга.