Шрифт:
Заключение без сна и еды в одиночестве на многие месяцы, передозировки всевозможных психотропных лекарств – все это широко практиковалось, а потом тщательно и скрупулезно изучалось. Материалом для исследований были обычные пациенты.
На больных надевали смирительные рубашки, помещали в центрифугу, привязывали ремнями за руки и за ноги к углам кровати, в результате чего, из-за нарушения кровоснабжения, в кистях рук и стопах ног возникали страшные боли.
И все это без малейшей на то необходимости, а просто для того, чтобы узнать предел человеческого терпения, силы воли и способности выдерживать боль и страдания.
В тех случаях, когда больные казались настроенными враждебно, не хотели общаться с врачами или же скрывали какую-то информацию, им вводили возбуждающие препараты. Люди помимо своего желания начинали говорить и выбалтывали все, что хотели скрыть.
«Сыворотка правды прямо…» – подумал профессор, невольно испытывая профессиональное любопытство.
Такие процедуры позволяли врачам делать выводы о том, кто быстрее ломается, как можно противостоять такому воздействию – изучали и это. Выяснилось, что самым главным инструментом борьбы оставалось все-таки осознанное, яростное желание противостоять замыслу мучителей. Тогда у испытуемого был шанс сохранить свои секреты – но ценой какого нервного напряжения, было неизвестно.
Чтобы заставить человека говорить, обычно применяли два препарата, один из которых был обыкновенным кофеином. Сначала вводили под кожу его, а потом медленно, второй – снотворное. В каких-то определенных дозах снотворное и возбуждающее действие сочетались таким образом, что вызывали эйфорию с одновременным неодолимым желанием высказаться, ответить на вопросы, вообще – подчиниться чужой воле.
Обычно такие опыты проводили в темной комнате без окон. Несчастного укладывали на кушетку. По мере введения препаратов им овладевала любовь к врачам, необычная общительность, даже болтливость, настроение становилось приподнятым. Он отвечали на все вопросы и рассказывал все, что нужно было узнать. Насколько ему можно было в этот момент верить – вопрос был отдельный.
Такие изощренные методы сочетали с обычными пытками и запугиванием.
«Господи, и она все это перенесла?..» – подумал он.
Судя по всему, на Ольге испытали чуть ли не все методы, которые были в ходу в «спецклинике».
Еще применяли электрошок. К вискам подопытного прикладывали электроды, в рот вставляли резиновую трубку или тряпку и пропускали разряд электрического тока напряжением до 220 вольт. Затем человека относили на носилках в его палату. Мозг после таких экспериментов частично разрушался, некоторые теряли память или получали эндокринные заболевания.
Сейчас он спустился туда и, забрав все папки, посвященные Оле, торопливо засунул их в портфель и вышел.
Похоже, его клинику хотели превратить в некий филиал этого «испытательного полигона», но замешкались, а теперь настали другие времена. Он поежился. Значит, они считали, что он окончательно сломался и будет выполнять любые их приказы. Ну, уж нет! Он докажет, что сломать его им не удалось. Докажет, чего бы это ему ни стоило.
Поднявшись наверх, он забрал из кабинета историю болезни Акимовой и все остальные бумаги, связанные с ее лечением – карточку, свои заметки, рецепты и назначения.
Все было собрано. Он окинул кабинет прощальным, полным сожаления взглядом и решительно закрыл дверь.
«Возможно, я больше тут не появлюсь…» – подумал он и прошел в палату к Оле.
Он пронес в портфеле туго скрученный узел с одеждой для нее. Теперь он достал его и бросил на постель.
– Переодевайся. Я отвернусь.
Ольга с трудом облачилась в незнакомые тряпки. Он взял ее за руку и медленно повел по пустым коридорам клиники, вывел во двор и усадил в машину на заднее сиденье. Ольга безропотно выполняла все его указания, беспомощно держа его за руку. Ей было очень страшно, она вновь чувствовала себя маленькой девочкой. Волынский тем временем обошел машину, сел за руль, стараясь делать это спокойно и непринужденно.
– Ну что, ни пуха нам ни пера, – нервно улыбнулся он, – пригнись пока, чтобы тебя не заметили.
«Если на выезде спросят, кто в машине, или, не дай бог, обыщут ее, скажу, что везу больную на экспертизу в областной центр…»
Но ничего этого не случилось, охранник, лениво зевая, открыл ворота и пожелал профессору счастливого пути.
Волынский выехал на шоссе и, улыбаясь во весь рот, радостно закричал:
– Ольга! Мы выехали!
Она приподнялась с заднего сиденья, на котором лежала, и удивленно стала смотреть в окно, словно четырнадцать лет назад, когда только что приехала юной девушкой в Москву.
Слежка
В областной центр они въехали через три часа. Уже был вечер. Волынский начал колесить по городу. Ольга посмотрела на него и заметила, что он помрачнел и постоянно обеспокоенно оглядывается. Она с испугом схватила его за рукав.
Волынский, отвечая на ее тревожный вопросительный взгляд, неохотно сказал:
– Прости, не смог я тебя аккуратно вывезти. Видишь вон тот серый автомобиль? Он колесит за нами по пятам уже полчаса, – профессор говорил совершенно спокойно и как-то обреченно. – Сначала я решил, что мне показалось, но, скорее всего, за нами следят. Скорее всего, Тихон Алексеевич постарался, увидел, что тебя нет, и сообщил куда надо. Видно, они все еще интересуются тобой. Оторваться от них не получается. И преследуют именно нас, так как других машин на улице почти нет.