– Мать, чего пристала к человеку? – хохотнул солдат. – Видишь, она не разговаривает.

– А тебе чего? Ехать-то долго, – пояснила она, не обижаясь, – надо и познакомиться, знать, с кем едешь. Ты-то ведь наверняка водку глушить будешь да в карты играть. А я тут соскучусь. Читать-то я не охотница. А так за семь суток озвереешь, на стенки полезешь.

Тут ее отвлекла внучка, и Ольга с радостью откинулась на сиденье, закрыла глаза и облегченно выдохнула. Она ехала к своим. К этой удивительной мысли теперь нужно было привыкнуть, хотя она и не забывала о ней ни на секунду все дни, с тех пор как Волынский пообещал отправить ее домой. Но только сейчас по-настоящему поверила в это.

В поезде время идет как-то иначе. Для Ольги, которая после всех тревог забыла про все, ночь опустилась неожиданно. Она хоть и подолгу спала в клинике, но та больничная безрадостная дрема не прогоняла бесконечную усталость и не приносила отдохновения. Только здесь, примостившись на жестком сиденье, она, наконец, спала так, будто отсыпалась за все прошедшие годы.

Соседка все же принялась за книжку – видимо, не нашла себе собеседников, да и тоже клюнула носом. Проснувшись одновременно с Ольгой, она всполошилась, схватила внучку за руку и повела ее умываться.

Пассажиры начали готовиться ко сну. А Ольга вдруг неожиданно вспомнила мать – она давно о ней не думала и не вспоминала. Та существовала где-то в глубине ее сознания, была частью ее самой, но какой-то смутной, неясной. А теперь она представила ее такой, какой мать была в молодости, со смеющимися глазами и ласковыми руками. Давным-давно она так же ехала долгими днями по железной дороге, грустя по дому, по детям. Ольге не хотелось думать о плохом. Она вспоминала мать и прощала ее. Все в жизни бывает, у всех своя планида…

Наконец все улеглись, в вагоне погасили верхний свет. Постепенно разговоры и перешептывания сменились храпом, посапыванием и ритмичным перестуком колес.

Ольга закрыла глаза и снова легко провалилась в сон.

Но на этот раз это не был обычный сон. Ольга поняла это по тому, что видела себя как бы со стороны и могла наблюдать за событиями – но не могла влиять на них. То ли лекарства в том были виноваты, то ли что-то еще, но теперь видения ее были похожи по яркости ощущений на настоящую жизнь. Вот только вмешиваться в эту жизнь она не могла.

Она увидела Серафима Ивановича – таким, каким он был при последней их встрече. Он вел машину, нервно поглядывая по сторонам, у него был какой-то загнанный, измученный вид.

«Это было сегодня днем…» – сразу же поняла Ольга.

За машиной Волынского чуть в отдалении двигался другой автомобиль. Ольга невольно закусила губы от напряжения, она-то была в безопасности, но сейчас ей, судя по всему, предстояло узнать, что случилось с ее освободителем. Она даже и не поблагодарила его как следует – так была занята собой и не осознавала, чем он рискует.

Только сейчас, в своем сне, она начала в полной мере понимать это. «А ведь у него – жена и дочь…» – подумала она с тревогой.

Лежа сейчас на нижней полке купе, в поезде, мчащемся сквозь ночь, укрытая до подбородка одеялом, она задышала часто-часто, глазные яблоки под опущенными веками беспокойно двигались.

Вот Волынский остановил машину. Ольга словно бы стояла прямо у него за спиной и видела все, как будто птица, сидящая на его плече. Конечно, он не ощущал ее присутствия.

Она не понимала, что он делает – Волынский вышел из автомобиля и почему-то стал бродить по рынку, громко торгуясь и обсуждая качество товара. При этом он постоянно оглядывался.

Наконец он вернулся назад, положив авоську с продуктами на заднее сиденье. Она видела его преследователей, а он, судя по всему, почему-то перестал замечать их.

Он играл с ними в прятки, как маленький мальчик, закрывший глаза и думающий, что его теперь никто не найдет.

А вот Ольга заметила – и такси, из которого наблюдали за Серафимом Ивановичем, и прохожих, якобы праздно глазеющих по сторонам.

Наконец, он, видимо, удовлетворился беглым осмотром улицы и решил, что он в безопасности. Серафим Иванович проехал пару кварталов и снова остановил машину и вышел в каком-то безлюдном районе, окруженном складскими или производственными помещениями.

Он достал из машины какие-то пухлые папки, спички и канистру с бензином. Оглядевшись еще раз, он направился в проходной, совершенно пустой двор. Все здания выходили сюда слепой стеной без единого окна. Оля заметила, что он прихрамывает сильнее обычного. Серафим Иванович направился в самый темный угол двора.

«Хочет уничтожить историю моей болезни…» – догадалась Оля.

Во двор осторожно вошел человек в просторном сером пальто.

Ольга вздрогнула – сейчас она больше всего на свете – даже больше, чем увидеть свою семью, хотела, чтобы этот человек оказался обычным прохожим – каким-нибудь рабочим с завода или корреспондентом многотиражки, спешащим домой после трудового дня.