Лизу обидели.

Она сидела на полу, прямо на линолеуме в коридоре, и все ее карты городов и стран были рассыпаны вокруг, как опавшие перья. Всхлипывая, даже с сипом — но слез не было — она разрывала странички по одной на мелкие части. Брала карту слева, разрывала аккуратно и методично, так же, как и все, что она делала, на восемь примерно равных частей, складывала их стопкой справа. Потом брала карту справа, проделывала с ней те же манипуляции, и складывала слева. В конце концов она осталась сидеть между аккуратных стопочек, и вдруг захохотала — тяжело, как бы лая, страшно и глухо, потом заперхала, закашлялась. Отсмеявшись, она поглядела мне в глаза — меня она узнавала среди многих, но может быть, и не узнавала, может быть, обращалась вовсе не ко мне — и сказала — нет, провозгласила, удивительно раздельно и торжественно, отчетливо, как вождь по радио своему народу, проговаривая каждый звук:

— Извюлина вышла на новый уровень своего развития. Отныне это не государство всеобщей справедливости. Это государство совершенно новое, какого еще не было в истории. Это государство всеобщей, последовательной, предельной НЕсправедливости.

Глаза ее сверкнули, как будто полыхнул огонь, и в этой вспышнке была удовлетворенная жажда мести, преодоленное отчаяние, было даже высокомерие, — все те чувства, которые может испытать человек, несправедливо преданный ближайшим другом, но не сокрушающийся о нем, а думающий о себе.

Трудно сосредотачиваться.

Может быть, это следствие препаратов, а возможно, особенности места. Что ни говори, трудно пробыть подряд много дней в казенном доме, в дыму сигарет, играя в ладушки с отчалившими. Многие из них уже не вернутся. Многих мы никогда не увидим: они ушли, потому что, возможно, их не было. Или их увели… увело.

Кажется, я уже умерла. Во всяком случае, я почти согласилась. Мне делали множество предложений, и большинство из них были лестными, соблазнительными. И я колебалась. Но с кем я имею дело? Кто все время разговаривает на разные голоса во мне? Кто толкал меня к тому, чтобы бежать из дома? Кто уговаривал вонзить в себя нож и поглядеть, что будет? Кто просил глотать битое стекло, уверяя, что я бессмертна? Кому я противостояла, кто утомил меня, кто заставил меня слечь? Кто эти люди? Или… нелюди?

Ощущение чужого присутствия очень явно, настолько, что невозможно поверить, будто это все шутки и штучки твоего собственного сознания… Да так оно и было — себя ли мне обманывать? Они приходили, в глазах у них полыхал холодный огонь абсолютной ненависти. Они возникали в полночь и глядели на меня искоса, присаживаясь на краешек узкой кровати, где я давно почти не спала. Я просыпалась совсем, и начиналось сражение. Я не вставала, твердя про себя прерывистую молитву, и не смотрела в их сторону. Они сидели, молчаливые соглядатаи, мрачные, темные тени с рваными острыми крыльями, и между ними тек тоже какой-то спор. Сердце мое преисполнялось ужаса. Вдруг я почувствовала, что на шее нет цепочки с крестиком. Приподнялась — прошиб холодный пот — и нашарила ее на подушке. За окном мерцал и струился многоочитый город, я была одна. Я встала. «Что, страшно тебе?» — молча спросила тень. Я не отвечала. «Страшно, страшно…» — запело вверху. «А чего ты испугалась?» — спросил твердый голос, кажется, твой. — «Чего, во имя всего святого, ты испугалась?..»

И я ничего не испугалась. Я не испугалась ни тени, ни оружия, ни холода, ни вечности — я ничего, ничего не испугалась. В дряхлую форточку бился черный ветер. Я должна была уснуть под взглядами двух существ, которые вели молчаливый спор о моей душе.

Долго, трудно, тяжело, с усилием — засыпала. Припоминалось всякое. Чьи-то лица и голоса, праздные разговоры, каждая сказанная кем-то бездумная фраза в воспаленном уме вырастала в значении, удлинялась и вытягивалась, как тень на стене при неверном огоньке слабенькой свечки, и любое полуслучайное становилось предметом самозамкнутых раздумий.

Имена, которые белым днем и на минуту бы не озаботили, вдруг начинали пульсировать. Никак нельзя поторопить ход событий. Да и события ли это? Пусть все свершается своим чередом…

Когда закрываешь глаза, на внутренней стороне век расплываются красные кляксы, вспыхивают солнца, потом струится до бесконечности коридор, и цветные квадраты начинают передвигаться, как в компьютерной игре.

В воображении смыкаются люди, которые давно прекратили общение или даже вовсе не были знакомы друг с другом — все они водят огромный бессмысленный хоровод, составляют непонятную, утомительную многосерийку. В такие минуты приходится напоминать себе, что события, наслаивающиеся одно на другое, существуют только в твоем сознании, и больше нигде.

Поднимаешься, вглядываешься в окно… Небо низкое.

Бессонница. Цветаеву привлекало это состояние. Да и не одну ее. Можно написать трактат: бессонница в стихах русских поэтов.

Глубокой ночью пришел ужас. Cтрах, от которого волосы шевелятся на затылке, распластал, поверг ниц, упала, желая вжаться в пол, как змея, вечно ползать на брюхе — вдруг увидела, как по всей земле, в густой теплый вечер последнего дня все мы, люди, суетные и нелепые существа, охотно поддающиеся соблазнам, погрязшие в безумии, согрешившие всеми своими чувствами — зрением, слухом, обонянием, осязанием, это значит: видящие, слышащие, нюхающие и трогающие неправду, не в силах прорваться сквозь тугое покрывало собственного заблуждения, мы вдруг оказываемся застигнуты, кто где, у телевизора, в собственных кроватях, словно в свежезастеленных гробах, за рулем автомобиля, с ушами, замкнутыми для слова правды, глазами, обольщенными ложью — мы остаемся один на один с Тем, Кто грядет во всей Своей славе, судить нас.

Повсюду расселась земля — испуская из себя тела миллиардов почивших в ней, она враз отощала, ее даже и не осталось, только камень и магма. Раки в церквях треснули, и встали святые, на лету облекаясь в новые тела.

Господи, когда придет вечный миг и наступит большое всегда, где же окажусь я? Какими ядами будет полниться душа и слабое сердце? Кто придет на помощь, бессильной, жалкой? Кому слать смс-ку?

Я схватила телефон и набрала несколько слов на серебристо светящемся экране. Слова были: «Сергей, приди! Спаси, помоги!». Но некуда было их отправить, некому. Потому что я ведь придумала Сергея… Игоря… Алексея… В реальности его не существовало. Мне подсовывали картонного Сергея. Может быть, настоящего Сергея они давно забрали. И если так, то они мучают его там, куда они его забрали. И я ничем не могу помочь… А может быть, его и вовсе не было.