Мэтью вернулся домой ближе к вечеру. Естественно, он не обедал. Без Мишель, следившей за ним и уговаривавшей его, он вообще не мог есть. Но выглядел хорошо, почти как нормальный мужчина, только худой. Запись телевизионной программы доставила ему огромное удовольствие.

— Мне понравилось, — сказал он, совсем как тот Мэтью, за которого она выходила замуж. — Даже не ожидал. Меня переполняли мрачные предчувствия.

— Нужно было сказать мне, дорогой.

— Знаю, но нельзя же нагружать тебя всеми моими проблемами.

— Можно, — с неожиданной горечью возразила Мишель. — У меня достаточно широкие плечи.

Он с тревогой посмотрел на нее, сел рядом и взял за руки.

— В чем дело, любовь моя? Что-то не так? Ты за меня рада, я знаю. Эта программа может стать началом целой серии. Мы разбогатеем, хотя это тебя точно не волнует. Так в чем же дело?

Ее прорвало. Она больше не могла держать это в себе.

— Почему ты никогда не говоришь, что я толстая? Почему ты не говоришь мне, что я жирная, раздувшаяся уродина? Я не женщина, а огромный, жирный мешок плоти. Я сказала, что у меня достаточно широкие плечи, — надеюсь, у тебя тоже, чтобы выдержать то, что ты сейчас услышишь. Моя проблема — мои размеры. Ужасные, гигантские, отвратительные размеры.

Мэтью смотрел на нее, но с растерянностью, а не с ужасом. Его бледное, худое, морщинистое лицо аскета смягчилось от прилива нежности.

— Дорогая моя, — сказал он. — Дорогая, любимая. Ты мне поверишь, если я скажу, что не замечал этого?

— Ты не мог не замечать. Ты умный человек, тонко чувствующий. Должен был заметить — и испытывать отвращение.

— Что заставило тебя так думать, Мишель?

— Не знаю. Я дура. Хотя… нет, знаю. Это Джефф, Джефф Лей — каждый раз, когда мы сталкиваемся, он отпускает шутку насчет моего веса. Сегодня утром, например, он сказал, что я «пополняю запасы», а вчера… нет, дорогой, я не могу это повторить.

— Может, мне следует с ним поговорить? Сказать, что он тебя обижает? Мне нетрудно. Ты же знаешь, каким агрессивным я могу быть, если меня раздразнить.

Мишель покачала головой:

— Я не ребенок. И мне не нужен папочка, чтобы приструнить соседского мальчишку. — Она улыбнулась, и улыбка преобразила ее лицо. — Никогда так не относилась к людям, но его… я ненавижу. По-настоящему. Ненавижу. Понимаю, что он этого не заслужил, но ничего не могу с этим поделать. Расскажи мне о съемках.

Мэтью рассказал. Она делала вид, что слушает, и одобрительно качала головой, но думала о своей глубокой неприязни к Джеффри Лею, о своей уверенности, что он мелкий жулик, и гадала, хватит ли у нее смелости предупредить Фиону. Как предупредила бы мать. Нужны ли людям подобные предупреждения? Неизвестно. Только она не мать Фионы, и это существенно меняет дело.

Приготовив еду для Мэтью (чай без молока, «Райвита», две дольки киви и двенадцать поджаренных без масла орешков арахиса), она поднялась на второй этаж, держась за перила обеими руками и тяжело дыша, и вошла в ванную. Весы предназначались для Мэтью. Мишель встала на них. Как радовались они оба, когда на прошлой неделе Мэтью взвешивался, и весы показали больше семи стоунов [29] — были времена, когда стрелка дрожала около цифры «шесть». Мишель скинула туфли и посмотрела на свои ноги. Они действительно красивы, идеальной формы, как у моделей, хотя, возможно, и не такие длинные. Собравшись с духом, она встала на весы.

Поначалу Мишель не решалась взглянуть. Нужно себя заставить — в этом весь смысл. Она медленно опустила закрытые глаза, заставила себя открыть их. Потом с тяжелым вздохом отвела взгляд от цифр, показывавших килограммы и фунты. Ее вес в три раза больше, чем у Мэтью.

Что с ней случилось? Что толкнуло ее на этот поступок? Случился Джефф Лей. Мишель улыбнулась. Глупо думать, что человек, которого ты ненавидишь, принес тебе пользу. А он действительно принес пользу. Надев туфли, Мишель спустилась в кухню и выбросила в мусорное ведро продукты, приготовленные для вечернего чая: большую булочку с клубничным джемом (за неимением пончиков), два шоколадных печенья и ломоть фруктового пирога.

Самое ужасное, что она начала хотеть Джимса. По-настоящему. Совсем не похоже на чувство, которое Зилла испытывала к нему в юности. Тогда это был просто зуд, смешанный с обидой на то, что он единственный из знакомых мальчиков остается к ней безразличен. Одного этого оказалось достаточно, чтобы она попыталась его соблазнить. Но теперь все изменилось.

Как ни странно, желание оказаться с ним в постели совпало с разочарованием. Когда они просто виделись раз в несколько недель, пропускали по стаканчику и вспоминали прошлое, Зилла могла бы назвать Джимса своим лучшим другом. Совсем другое дело — жить вместе. Стала очевидной его раздражительность, эгоизм и абсолютное безразличие — в отсутствие посторонних — к тому, есть она рядом или нет. Когда кто-то приходил — например, один из коллег-парламентариев, — Джимс демонстрировал нежные чувства: брал за руку, заглядывал в глаза, называл «дорогая» и, проходя мимо стула, на котором она сидела, останавливался и целовал в шею. Наедине же едва удостаивал словом. Но холодность в сочетании с внешностью — элегантностью, мрачным изяществом и большими темными глазами в обрамлении черных, похожих на девичьи, ресниц — лишь усиливала его привлекательность. Похоже, с каждым днем ее влечение только усиливалось.

На Мальдивах стало еще хуже. Они занимали номер с двумя спальнями и двумя ванными, но Джимс редко бывал здесь, проводя ночи в номере 2004, где поселился Леонардо. Не забывая об осторожности, он иногда возвращался в восемь, чтобы в девять часов, когда официант приносит завтрак, в белом махровом халате сидеть напротив нее за стеклянным столиком на балконе.

— Интересно, зачем ты это делаешь? — заметила она.

— Затем, что неизвестно, кто еще может жить в этом отеле. Откуда ты знаешь — может, та рыжеволосая женщина, которую мы вчера видели на пляже, журналист? Или та молодая пара — девушка, что загорает топлес, и ее юный друг, — может, они из газеты? Неизвестно. Я должен быть начеку.