Дела обстояли даже хуже, чем предполагал Джимс, но теперь, вырвавшись из толпы журналистов, он оказался более подготовленным к вмешательству в личную жизнь, к обсуждению его склонностей и к угрозе репутации. Совершенно очевидно, что во всем виновата Зилла. Он недооценил ее, считал, что она стерпит подобное обращение, но Зилла возмутилась. Это была ее месть. В статье имелись некоторые неточности, но Зиллу не стоило в этом винить. Снова взглянув на первую страницу, Джимс прочел имя автора: Натали Рекмен. Та самая, которая сочинила лживую статью о Зилле в первые дни после их свадьбы! Джимс без труда представил, как она шпионит за домом Леонардо и дожидается его появления, вероятно подкупив соседей. Да, этот мир безнравственен, и те, кто возносится наверх и попадает под яркий свет, постоянно подвергаются опасности.

Как бы то ни было, между ним и Леонардо все кончено. Любовь, которой Джимс тешил себя несколько коротких недель, исчезла в мгновение ока. Он больше не хочет видеть Леонардо. Будучи настоящим снобом, Джимс убеждал себя, что только глупец способен расхаживать по дому джентльмена в вульгарных трусах от Сесила Джи. И не понимать, что зажженный свет в комнате без занавесок делает находящихся в ней хорошо видимыми снаружи. Он не удивится, если выяснится, что мать Леонардо живет в микрорайоне, застроенном муниципальными домами. И тот факт, что дом находится в Челтенхеме (хотя, скорее всего, в окрестностях Челтенхема), не имеет никакого значения.

Поздравив себя с успешным бегством из Фредингтон-Крус и от Леонардо, Джимс поехал на восток, а затем свернул влево и стал подниматься на крутой уступ, который возвышался над Блэкмурской долиной и на котором располагался Шестон. Вид с Касл-Грин на «зеленеющие луга трех графств» [51] практически не изменился со времен Гарди и все еще приятно удивлял случайного путешественника, но Джимс не стал задерживаться, чтобы полюбоваться пейзажем. Он оставил машину на платной стоянке в Шестоне и пошел пешком по Палладор-стрит к агентству по продаже недвижимости. Женщина за стойкой, вероятно, была единственным человеком во всем Соединенном Королевстве, который не читал статью в газете и не узнал его имя, подумал Джимс, называя себя. Вот и хорошо. Заключив сделку, он вернулся к машине и снова выехал на шоссе, ведущее в Лондон.

По дороге домой, прокручивая в голове все факты, Джимс пришел к выводу, что его карьера закончилась. Ничто не может спасти его от катастрофы. На нем клеймо двоеженца, что можно было бы без особого успеха отрицать, а также неразборчивого в связях гомосексуалиста, и это отрицать он уже не мог, да и не хотел. Кроме того, его допрашивали в качестве подозреваемого в убийстве. Годы избирательных кампаний, вынужденная попытка выдвигаться кандидатом от промышленных Центральных графств, прежде чем получить надежный округ, бесчисленные выходные, проведенные с избирателями, тряска по деревенским дорогам в «Уиннебейго», бесконечные речи, торжественные приемы, объятия с детьми — как он ненавидит детей! — и горы лжи, произнесенной перед пенсионерами, охотниками, защитниками вивисекции, пациентами больниц и школьными учителями, — все это была пустая трата времени. Вероятно, партия открестится от него и пошлет куда подальше. И вернуться он уже не сможет. В политике для него места нет. Остается лишь благодарить Бога, что у него есть железное алиби на то время, когда был убит этот негодяй Джерри Лич. И что бы там ни думала Зилла, он обвел ее вокруг пальца.

У ответвления, ведущего к трем деревням, Джимс съехал с главной дороги. На часах было без четверти час. Он остановился у хорошо знакомой гостиницы — они с Айво Кэрью однажды провели здесь приятные выходные — и заказал ленч. Но аппетит покинул его, и Джимс не смог проглотить ни кусочка.

Прежде чем спуститься к репортерам, Зилла тщательно оделась сама и одела детей. Ночью она долго обдумывала эту проблему. На Евгении и Джордане была летняя униформа модных детишек верхушки среднего класса на рубеже двадцать первого века: белые кроссовки, белые шорты и белые футболки — полосатая у Джордана и с модными узорами у Евгении. Сама Зилла надела белые брюки и синюю блузку с глубоким вырезом. Помня о том, как эти ужасные журналисты отзывались о ее туфлях, она выбрала сандалии без каблуков.

Евгения не хотела надевать шорты и поначалу категорически отказывалась.

— Я не такая девочка. Ты уже должна знать. Я ношу или длинные брюки, или платье. Ты должна знать.

— Заключим сделку, — опрометчиво пообещала Зилла. — Пять фунтов.

— Десять.

— Ты плохо кончишь. — То же самое говорила мать Зиллы двадцать лет назад.

Джордан захныкал. Зилла подумала, что нужно успокоить его каким-нибудь позитивным и действенным способом — например, глотком виски, — но не решилась и прибегла к детскому аспирину. Лекарство не подействовало.

Она мило улыбалась репортерам и позировала, держа детей за руки. Джордан на пять минут перестал плакать, очарованный громадной собакой, которую привел с собой один из журналистов, — такого большого пса Зилла в жизни не видела. Заявив, что у нее есть кое-что для прессы, она протянула несколько копий заявления, которое напечатала на компьютере Джимса накануне вечером. Там подтверждалось, что все сказанное в утренней газете — правда, а она лишь хочет добавить, что поддерживает мужа и останется с ним и в горе, и в радости. Утром они несколько раз говорили по телефону, и Зилла заверила Джимса в своей преданности и в том, что станет для него надежной опорой. Ответив всего на один вопрос, она с достоинством вернулась в дом.

Молодая женщина с йоркширским акцентом спросила, действительно ли Джимс бисексуал?

— Я уверена, он не обидится на меня, если я скажу, что это правда. Теперь уже нечего скрывать, — ответила Зилла и, воспользовавшись одним из любимых выражений Мелины, прибавила, что доверие и любовь станут «краеугольным камнем наших новых отношений».

Джордан снова расплакался. Довольная встречей с журналистами, Зилла вместе с ним поднялась на лифте. После интервью и общения с фотографами она несколько приуныла. Делать ей теперь абсолютно нечего. Когда вернется Джимс? Она лгала репортерам, утверждая, что утром они несколько раз говорили по телефону. Зилла знала, что он не позвонит, а у нее самой не было никакого желания звонить ему. В любом случае Джимс должен приехать домой, и ей не хотелось бы присутствовать при его возвращении. Отбросив мысль о кино, бассейне и всевозможных развлечениях, предлагаемых в «Трокадеро», она повела детей на ленч в «Макдоналдс», а затем они прокатились на прогулочном катере к плотине через Темзу. Волн не было, катер плыл медленно, но Джордана все равно тошнило, и он проплакал всю обратную дорогу.