Весь первый ярус Ведра занимали служебные помещения и казармы охраны. Три следующих – обычные камеры, рассчитанные на четырех человек каждая. И на последнем – пятом – находился карцер и изоляторы для важных узников. В один из таких изоляторов, как следовало догадываться, и был помещен минувшим вечером дон Балтазар. На крыше кольцеобразного сооружения также были оборудованы наблюдательные посты и площадки для стрелков. Оттуда охранники следили одновременно и за подступами к тюрьме, и за тем, что творится во дворе. Короче говоря, заведение, куда меня доставили следом за моим покровителем, было самым отвратительным местом из всех, в каких мне только доводилось когда-либо побывать.

Я сказал «меня», а не «нас с Дарио», поскольку, когда меня избавили от мешка и кляпа, моего товарища рядом не обнаружилось. В ответ на вопрос, куда его отправили, охранники влепили мне затрещину и велели заткнуться. Спорить было бессмысленно и вредно для здоровья, и я повиновался, хотя судьба Тамбурини тревожила меня не на шутку.

«Ладно, – рассудил я, топая под конвоем, – утро вечера мудренее. Если это еще не конец, завтра все выяснится. Если же конец и завтра меня повесят, то оно и к лучшему, что я ничего не узнаю про Дарио. Возможно, Владычица забрала его к себе, чтобы подвергнуть чудовищным пыткам, так что еще неизвестно, кому из нас повезло больше… Главное, не падать духом и надеяться на лучшее. Только на лучшее… Только на лучшее…»

Тот ничтожный оптимизм, какой я вроде бы себе внушил, вмиг выветрился из меня, едва мы поднялись по лестнице на предпоследний ярус. Именно сюда я был препровожден после обыска, в ходе которого меня лишили всех недозволенных в Ведре вещей. Педантичные охранники даже срезали с моей одежды иностальные пуговицы, оторвали карманы, а вместо кожаных ремня и шнурков выдали тонкий тряпичный пояс и лоскутки. Такие, какими я не мог бы никого задушить или удавиться сам. А подобное желание у меня возникло сразу, как только я зашагал по коридору между рядами камер.

Двери на них были решетчатыми, и мое появление не осталось незамеченным, даже несмотря на то, что тюрьма вроде бы давно спала. Да, спала, но далеко не вся. Вряд ли, конечно, меня здесь ждали. Но из многих камер сразу же раздались издевательские приветствия и шутки, а между прутьями решеток замаячили рожи одна другой отвратительнее. В тусклом свете фонаря их вытаращенные, безумные глаза и осклабленные щербатые рты казались уродливыми масками, какие жители западных городов Атлантики надевают на праздник Мертвых. Причем те маски в сравнении с рожами местных обитателей были куда дружелюбнее, даром что изображали сплошь черепа да лики покойников.

При мысли о том, что с минуты на минуту я окажусь среди подобных сокамерников, меня прошиб ледяной пот, ноги начали подгибаться, а волосы на голове зашевелились. Краем уха я слышал, что мне выделили место в восемьдесят шестой камере, и с замиранием сердца глядел на номера, мимо которых мы проходили: 78… 79… 80… 81… Хотелось как-то отсрочить приближение рокового момента, вот только как? Симулировать внезапный приступ аппендицита или эпилептический припадок? Ага, так мне и поверят! Тут же, не сходя с места, пропишут «лечебный массаж» – настучат по ребрам дубинками из иностальных трубок – легкими, но бьющими на совесть…

А вот и «восемьдесят шестая», будь она неладна! Сроду бы не угадал, какой в действительности номер для меня несчастливый! Помнится, играя в рулетку, я избегал делать ставки на другие числа, полагая, что они – символы моих жизненных неудач. В реальности все оказалось совсем иначе…

В «восемьдесят шестой» тоже происходила возня, однако «приветственных» криков оттуда не раздавалось. Прежде чем отпереть дверь, охранники поставили меня лицом к стене. Но когда один из них, предостерегающе стукнув дубинкой по решетке, поднес к ней фонарь, оба тут же пришли в нешуточное волнение.

– Назад, Бубнила! Лечь на пол! Лежать, кому сказано! Руки за голову, урод! Не двигаться! – заорали они, перебивая друг друга. И лишь когда невидимый мне из-за угла Бубнила, судя по всему, выполнил приказ, конвоиры открыли камеру и ворвались туда, размахивая дубинками. Послышались частые, яростные удары и сдержанное кряхтение: похоже, избиваемый арестант был крепким парнем и умел стойко сносить побои. Про меня охранники как будто забыли, хотя куда бы я мог отсюда деться? Они видели неуверенность, с какой я шел по коридору, и знали, что я не стану ерепениться. Одежда на мне после недавнего купания просохла, и в тюрьме было достаточно тепло, но мой озноб не прекращался. И руки подрагивали так, что вряд ли я вставил бы сейчас нитку в иголку.

Вскоре строптивец был успокоен, зато заключенные пришли в еще большее волнение. Даже те, кто до этого спал и проморгал мое появление, проснулись и теперь оживленно обсуждали облетевшую камеры новость: Прыщ допрыгался, потому что Бубнила сказал – Бубнила сделал! Уткнувшись лицом в стену, я еще не видел, что именно он сделал. Но поскольку подозрительно молчащего Прыща охрана не трогала и вообще как бы его не замечала, было ясно, что количество моих будущих сокамерников только что сократилось на одного.