За считаные секунды все настолько перепуталось и усложнилось, что разрубить этот гордиев узел мог только мордобой. И он не заставил себя ждать. Утратившие терпение неудачники набросились на счастливчиков, которые отчаянно упирались. И протестовали против такого произвола с помощью брани, угроз и ответных зуботычин.

В какой-то миг, когда одни «звери» оттеснили других, но сами еще не заняли их место, я вдруг ощутил, что могу свободно двигаться. И немедля воспользовался моментом, рванув прочь из этого бедлама. И откуда только силы взялись, учитывая, сколько боли я претерпел? Перевернувшись и встав на четвереньки, я выполз на чистое пространство, затем вновь вскочил на ноги и с фанатичным упрямством бросился к северянам.

Бушующие во дворе страсти их почти не волновали. Они по-прежнему сидели кружком, и весь их интерес к потасовке выражался лишь в презрительных взглядах, бросаемых ими на нас. Северяне осуждали эту собачью грызню. Но и встревать в нее не намеревались, считая это ниже своего достоинства. Привычная картина: мелочная разборка между южанами, к которым краснокожие относили вообще всех некраснокожих, а не только подданных Владычицы Льдов.

Рассудок мой помутился, и здравомыслие оставило меня. Заготовленное мной для соотечественников Сандаварга приветствие напрочь вылетело из головы. А вместо него вдруг вспомнилось кое-что другое. Вспомнилось и тут же сорвалось с языка:

– Хэйл, Эйнар, Бьорн и Родериг! Хэйл, Убби Сандаварг! Стой, где стоишь! Мое слово!

Когда до меня дошло, что именно я ору, было уже поздно. Боевой клич Сандаварга уже разнесся по двору и достиг ушей всех, кто расслышал его в шуме и гаме. Конечно, моя глотка была не чета громогласной глотке Убби. Будь он сейчас здесь, то даже не обиделся бы, а от души посмеялся бы надо мной (хотя потом наверняка пригрозил бы, чтобы я больше так грубо не шутил). Вот только Убби находился в эту минуту за тысячи километров отсюда. А вместо него на меня таращились девять совершенно незнакомых мне северян, для которых мой выкрик явился полной неожиданностью. Такой, что они даже отставили в сторону недопитые миски с молоком и отложили недоеденный окорок.

Это был конец! Возможно, северяне простили бы мне попытку заговорить с ними, но за надругательство над традициями, пускай и чужими, уж точно снимут голову с плеч. И ладно бы я с кличем Убби выбивал из врагов дух и расшвыривал их по двору. Это хоть как-то оправдало бы южанина, бьющегося во славу не своих предков. Однако выкрикивать всуе их имена, когда ты повернулся к врагу спиной и сверкаешь от него пятками, было, мягко говоря, непочтительно.

Впрочем, и третий мой рывок к северянам потерпел неудачу. На сей раз меня подвели штаны. Поддерживающий их тканевый поясок лопнул, и они сползли с талии аккурат тогда, когда я вскочил с четверенек. Дабы не споткнуться, я был вынужден притормозить и подтянуть штаны. Этой заминкой и воспользовались проклятые «звери». Увидев, что жертва опять пустилась наутек, они вмиг забыли о раздоре и с ревом бросились вдогонку.

Кто-то прыгнул на меня сзади, уцепился за шею и повалил с ног. Я едва успел выставить вперед руки, но все равно треснулся лицом о землю. Да так, что на несколько мгновений напрочь забыл о том, что происходит, где я нахожусь и даже как меня зовут. А когда рассудок начал проблесками возвращаться, лучше бы он этого не делал. Я вновь был окружен галдящей толпой, которую моя строптивость разъярила еще больше. И которая решила дать мне окончательно уразуметь, что, сидя в клетке, от судьбы не убежишь.

Боль убила во мне последнее желание сопротивляться. У меня банально не осталось сил на то, чтобы продолжать демонстрировать гордость. Я пожалел, что вообще начал дергаться и не позволил обобрать себя сразу, как только закрутилась свистопляска. Хотелось впасть в забытье и больше из него не выходить. Но, как назло, никто не наносил мне этот «удар милосердия». Враги по-прежнему награждали меня тумаками – чувствительными, но не способными вышибить дух, даже когда они сыпались градом.

Все, что я видел через застившую взор багровую пелену, это обувь. Множество мельтешащих вокруг пар обуви. Самой разнообразной: от драных сандалий до добротных, не хуже, чем мои, ботинок. Я понятия не имел, кому какая обувь принадлежала. Мне это было неинтересно, да и задрать сейчас голову означало гарантированно схлопотать по лицу. Все эти ботинки, полуботинки, сандалии и сапоги казались мелкими агрессивными существами, которые сбились в стаю и напали на меня, потому что я нарушил границу их территории. Вот только зубов у них не было. Поэтому они и таранили мое тело крепкими лобиками, словно соревнуясь, кто оставит на мне больше синяков и шишек.

Все это не могло длиться бесконечно, хотя в ту минуту мне представлялось иначе. Однако «обувная» атака закончилась раньше, чем я рассчитывал. Подобно тому, как пара гиен легко отгоняет от падали стаю трусливых шакалов, так и появившиеся среди обутых ног грубые, босые ступни вмиг заставили первые поспешно отступить. Раздались хрусткие звуки тяжелых ударов, а «звериные» вопли злорадства и злобы сменились испуганными выкриками и причитаниями.

Слева от меня грохнулся и остался лежать без движения один из грабителей. Его глаза закатились, а челюсть была свернута набок. Еще один согнулся пополам и, схватившись за живот, пополз на четвереньках обратно к фонтану. Обладатели же голых пяток и пудовых кулаков не проронили ни звука. Даже не огласили воздух воинственными кличами. Прогнавшие «зверей» гладиаторы не считали драку с ними делом, достойным настоящих воинов. Тем более что противники даже не подумали давать сдачи и разбежались сразу, как только северяне решили вмешаться в происходящее.

Облегчение, что накатило на меня, едва побои утихли, было сродни эйфории. Жаль, продолжалось недолго. Когда северяне подхватили меня под руки и поволокли на свою часть двора, я даже не мог перебирать ногами, поскольку любое самостоятельное движение отдавалось болью в каждой клетке тела.

Хорошо хоть все кости были целы. Будь это не так, я или орал бы, или вовсе потерял сознание от нестерпимой боли. Но я молчал и по-прежнему сохранял рассудок, а значит, мою боль следовало считать терпимой. Впрочем, то ли еще будет, когда мной займутся краснокожие. Может, они за тем и отвоевали меня у «зверья», чтобы, пока я еще дышу, успеть преподать мне свой урок вежливости.