Все кругом молчали. Ну так, сказала фрау Новак, раз мы обо всем договорились и между нами нет явных разногласий, значит, мы можем отправляться в путь-дорогу, я вся горю от нетерпения… впрочем, мне не совсем ясна цель этой поездки! Госпожа Адомайт ответила, речь как-никак идет об уборщице, она хотела сказать, о многолетней знакомой, может даже, ну да, о доверенном лице ее брата. Ее брат с такой любовью постоянно заботился (и так бескорыстно) об этой персоне, и кто теперь остался у этой женщины? Там же, в больнице, с ней никого нет! Позаботиться о ней ее, Жанет, долг перед братом. Вот ты теперь как заговорила, сказала фрау Новак. О своем долге перед братом, вот, значит, как! Что за наглость с твоей стороны, возмутилась госпожа Адомайт. Эти твои упреки не только несправедливы, они даже оскорбительны. Скорее всего, она для того и хочет поехать в больницу, чтобы изложить этой старой больной женщине, которую и так хватил удар, все свои надуманные выводы. Фрау Новак только рукой махнула. Ты еще про Гитлера забыла сказать! Единственной причиной того, что эта фраза не вызвала ни у кого возмущения, было предположительно то, что никто вообще не понял, при чем тут это. Не прошло и пяти минут, как вся компания тронулась в путь. Роскошная больница, удивленно воскликнул Харальд Мор, когда они подъехали к Окружной больнице во Фридберге. К сожалению, ему негде было здесь припарковаться. Тщетно объехал он вокруг здания, имевшего форму каре, затем высадил всех перед входом и отправился искать стоянку. При этом он сделал сначала еще один круг, вновь объехав больничное каре, и снова абсолютно напрасно, после чего решительно направился в город. Припарковашись, он бегом помчался в больницу, куда и прибыл через три минуты (одну минуту он простоял на светофоре, страшно нервничая и автоматически считая проскакивавшие мимо машины, он насчитал пятьдесят три), столкнувшись у входа с господином Хальберштадтом. Все разговаривали друг с другом чрезвычайно громко, потому что любая тема заканчивалась спором. С парковкой сегодня плохо даже в таком маленьком городке, сказала фрау Мор, а Хелене Новак тут же возразила, они ездят точно так же, как и другие, и если те не умеют ездить, значит, и они тоже не умеют. Что ты вечно все обобщаешь, сказала госпожа Адомайт, а фрау Новак ответила, ничего она не обобщает, она просто говорит про Моров. Ей, между прочим, пришлось сделать за двенадцать тысяч марок новые окна, и все из-за этих машин, потому что ей хоть и под восемьдесят, но, к сожалению, она слышит так же хорошо, как и прежде, а то, что она слышит сегодня, такого раньше никогда не было, даже во времена рейха… она это так, к слову сказала. И тут фрау Мор совершила роковую ошибку, произнеся следующее: автомобиль для всех явился прогрессом. Фрау Новак разразилась поистине дьявольским смехом, и когда этот лающий шквал поутих, добавила, вы забыли еще сказать, что построили для этого прогресса нацисты. Между прочим, вы все разрушили в стране гораздо больше, чем все нацисты вместе взятые, и врали при этом ничуть не меньше их. Господин Мор внимательно оглядывал больницу. Посмотрите только, какие здесь великолепные рамы! Фрау Мор: ну что тут великолепного, и к тому же они лилового цвета. Господин Мор: он как раз это и имеет в виду. Они цветные. Радужные и веселые. Это же очень здорово. Фрау Мор: лиловый цвет не бывает радужным, он действует на психику и вызывает истерию. Что уж тут хорошего? Зачем больнице истеричного цвета окна? И тут была сделана еще одна ошибка. Господин Мор уперся, заявив из неосторожности, конечно, что лилового цвета окна сами по себе очень здоровое явление и радостное, и тут же получил афронт со стороны всех женщин: Жанет Адомайт, тети Ленхен и собственной супруги. Особенно они набросились на него за его утверждение, что это очень даже здоровое явление.Как это такой цвет может быть здоровым? Это все равно что сказать: сама больница тоже здоровое явление, а это уже полный абсурд. Разговор все больше заходил в тупик, но через несколько минут все наконец вспомнили, что неплохо было бы зайти в больницу, ведь первоначально вроде пришли сюда затем, чтобы навестить фрау Штробель. Не так-то просто было найти сразу причину примирения, но семейство, не сговариваясь, дружно сплотилось вокруг того, что изнутри лиловые окна все же оказались белого цвета, они молча отметили это про себя. На втором этаже, в терапевтическом отделении, господин Мор направился к сестре отделения, чтобы узнать, где лежит уборщица Адомайта. Сестра перед самым его носом исчезла в одной из палат со стопкой полотенец. Господин Мор невольно заглянул в палату. Чье-то серое лицо неподвижно глядело в потолок, другое, он даже не разобрал, мужчина это или женщина, уставилось на него огромными желтыми глазами. Господин Мор перепугался до глубины души и с перепугу вперил свой взгляд в пластиковый мешок с мочой, висевший на трубке катетера сбоку кровати. Сестра как раз выходила из палаты, она осуждающе посмотрела на него и, покачала головой, и прежде чем господин Мор успел что-то сказать, она взяла стоявшую рядом тележку с чайным бачком-автоматом и снова исчезла. Харальд, крикнула госпожа Мор. В чем дело? Ты же должен был спросить про Штробель! Через две минуты сестра выкатила тележку в коридор, и господин Мор поспешил не упустить момент. На груди сестры красовалась табличка сестра Мелания.Она: могу я чем-нибудь вам помочь? Господин Мор: да, будьте так любезны, они, собственно, ищут фрау Штробель. Она: кого? Он: фрау Штробель. Она: Штробель, Штробель… ах, инсульт сегодня утром. Хм, она поняла… минуточку! Сестра Мелания позвонила врачу. Доктор сейчас придет, сядьте все, пожалуйста, лучше будет сначала поговорить с врачом, конечно, не всем сразу, лечащий врач сейчас подойдет. Госпожа Адомайт подошла к сестре Мелании и спросила, как чувствует себя пациентка (Харальд Мор тем временем почему-то разглядывал носки сестры). Ну, сказала сестра, на этот вопрос гораздо обстоятельнее ответит врач, они пока для начала стабилизировали ее кровообращение, это уж само собой разумеется, как обычно. Госпожа Адомайт: ну и, оно теперь стабильное? Сестра Мелания: им удалось его стабилизировать. А теперь надо дождаться окончательного диагноза. Но вам все это точнее объяснит врач. Вы родственница? Госпожа Адомайт еще на шаг приблизилась к сестре. Сестра Мелания почувствовала себя неуютно. Она может говорить? Может ли она… говорить, повторила сестра, э-э, этого она не знает, она с ней не разговаривала, вероятно, может. Госпожа Адомайт: вы думаете, она в состоянии меня понять? Сестра Мелания отступила на два шага, чтобы хоть чуть отстраниться, с удивлением посмотрела на госпожу Адомайт и сказала, она этого не знает. Инсульт протекает по-разному. Формы заболевания встречаются самые различные.

В этот момент появился лечащий врач и пригласил всех присутствующих в палату № 12. Тут к ней посетители, сказал он, входя в палату. Внутри уже были Шоссау и Шустер, оба смотрели на дверь. Госпожа Адомайт протолкнула впереди себя Хальберштадта и попыталась закрыть за собой дверь, но фрау Новак все же протиснулась вслед за ней. Напротив двери лежала полная женщина лет около шестидесяти, с красным лицом и обнаженной ногой поверх одеяла. Она с большим интересом смотрела на вошедших. А-а, родственнички, пропела она. Родственнички всегда тут как тут. Ну-ну, это, конечно, хорошо! (Как выяснилось, она была полячкой.) У полячки были белые, как солома, волосы и в общем и целом вполне цветущий вид. Она бодренько повернулась на бок и с любопытством стала наблюдать за сценой, разыгрывавшейся у соседней койки. (Каждый раз, когда на нее кто-то смотрел, она быстро отворачивалась, начинала громко стонать и охать). Врач: вот фрау Штробель. Она сейчас спит. Фрау Штробель лежала не двигаясь, ее поза не свидетельствовала о том, что она спит, скорее можно было подумать, что она мертва. Ее лицо не было бледным, оно было восковым. На тумбочке рядом ничего не было. А тумбочка полячки, напротив, была завалена бумажными носовыми платками, обертками от шоколадок, иллюстрированными журналами, с самого верху лежал Рой Блэк. Фрау Штробель поставили капельницу, она спит. Молодые люди сидят все время рядом и разговаривают, разговаривают, сказала полячка. Они все время разговаривают. Тяжело, конечно, очень тяжело! Она имела в виду Шоссау и Шустера, сидевших уже больше получаса на стульях возле кровати и интенсивно обсуждавших ситуацию. Врач попрощался со словами, он оставляет их наедине с пациенткой. Естественно, он готов в любое время ответить на их вопросы. С этим он вышел. В расчеты госпожи Адомайт никак не входило, что наравне с ней у постели больной окажутся еще и другие посетители, но она не потеряла самообладания ни на минуту. Более того: сначала она, склонив голову чуть набок, смотрела на больную. При этом ее красивые, не изуродованные тяжелой работой руки изящно покоились на спинке изножья. Потом она поместила в вазочку купленный на обочине дороги у тротуара букетик тюльпанов и фрезий, налила воды и поставила вазочку на тумбочку. Фрау Штробель по-прежнему лежала без сознания. Что мы теперь будем делать, нетерпеливо спросил Хальберштадт. Госпожа Адомайт даже не удостоила его ответом, а очень любезно, в обычной свойственной ей манере, повернулась к обоим молодым людям. Не меньше пяти минут, прибегнув к весьма изысканному и гладкому слогу, она беседовала с тем и другим одновременно, не сказав при этом ничего. Фрау Новак смотрела на все это со злостью, но сдерживалась и молчала, по-видимому из вежливости. Господин Хальберштадт разглядывал лежащую без сознания женщину с каким-то коварным и подленьким интересом чисто теоретического свойства, он даже склонился над ней пониже. С эстетической точки зрения она казалась ему крайне отвратительной по своему внешнему виду, и Хальберштадт даже ухмыльнулся. Вот оно, это омерзительно живое, еще не ставшее окончательной цифрой в колонке, лежит перед ним. Ошибка природы, как и вся природа сама тоже есть только одна ошибка. Можно даже сказать, очень глупая ошибка и, конечно, безумно скучная. Шустера Хальберштадт вообще не удостоил вниманием, сделав вид, что они никогда не встречались и уж тем более не виделись в квартире Адомайта. Фрау Штробель он в самом деле рассматривал как экспонат, откровенно и бесстыдно. В глубине палаты вздыхала полячка. Жисть ты, жисть, вот беда так беда. Но на нее никто не обращал внимания. И тут произошло следующее. Пока госпожа Адомайт все говорила и говорила, фрау Штробель начала медленно приходить в себя. Хальберштадт наблюдал сначала этот процесс с внутренним содроганием, а потом сказал: она приходит в себя. Смотрите, смотрите, она действительно приходит в себя. Она и до этого была в сознании, сказал Шоссау. Она разговаривала, поинтересовалась госпожа Адомайт. Шоссау: с трудом. И очень тихо. Фрау Штробель слегка шевельнула рукой. Видно было, что у нее совсем нет сил. Но глаза уже наполовину приоткрылись, показались зрачки, однако фрау Штробель еще не различала окружающих ее предметов. Госпожа Адомайт оттеснила Хальберштадта в сторону и сама склонилась над больной. Фрау Штробель, сказала она очень нежно, фрау Штробель, вы меня слышите? При этом она положила ладонь ей на руку. Фрау Штробель никак не реагировала. Так прошло еще какое-то время, может, минут десять, господин Хальберштадт, теряя терпение, бегал в раздражении по палате, похохатывая время от времени, и без конца повторял одно и то же: как все это глупо, глупее даже представить невозможно. Валентин, угомонись, сказала госпожа Адомайт.

Еще через какое-то время взгляд больной прояснился. Вы можете меня понимать, спросила госпожа Адомайт. Женщина кивнула. Она смогла только выдавить из себя какие-то нечленораздельные звуки и, судя по ее виду, сама крайне этому удивилась. У вас был инсульт, сказала госпожа Адомайт, но сейчас самое страшное уже позади. Уже, произнесла больная, она смотрела на госпожу Адомайт совершенно отсутствующим взглядом. Очевидно, она не осознавала, кто перед ней сидит. Затем она принялась разглядывать трубку капельницы и манжету у себя на запястье, явно это было что-то не то. А где?… спросила она, не столько спросила, сколько выдохнула, так и не закончив фразу. Госпожа Адомайт сразу оживилась. Она склонилась над койкой еще ниже. Где… что, спросила она. О чем вы спрашиваете, фрау Штробель? Что «где»? Доверьтесь мне! Скажите мне все! Итак, где?… Фрау Штробель: где… занавески? Госпожа Адомайт: какие занавески? Занавески, занавески, повторяла фрау Штробель, где занавески? Госпожа Адомайт почувствовала себя совершенно беспомощной и сказала, не надо так волноваться, все в порядке, она в больнице, здесь все делают, как лучше для нее. Она немного понервничала в последние дни, сильно переволновалась, но это нормально, теперь нет никакой причины для беспокойства. Беспокойства, повторила фрау Штробель, не понимая смысла этого слова. Ее взгляд вызывал в памяти вопросительный знак. Она снова спросила о занавесках. Через некоторое время госпожа Адомайт отказалась от своих попыток. Адвокат сказал, все это грубейшая ошибка. Без этой идиотской медицинской помощи эта персона была бы уже давно мертва, и никаких проблем больше бы не было. Госпожа Адомайт никак не отреагировала на это его заявление. Лицо господина Хальберштадта выражало сейчас крайнюю степень нетерпения. В болезни этой старой женщины он видел только вечное повторение однообразия жизни, и мысль об этом повторении была ему безмерно скучна и отвратительна в самой своей сути. Больница — место извечного повтора. Вот он видит, как это равенство азбучно материализиру-ется у него на глазах. С чувством пресыщенности скукой он снова склонился над старой женщиной, она в этот момент смотрела в сторону. С мазохистским сладострастием прочертил он взглядом глубокие морщины на лице этой дряхлой особы. Сухие, впавшие губы. Истертые оставшиеся зубы, по-идиотски полуоткрытый рот. Кожа напоминает цветом блевотину. Она еще и смотрит на меня. И чего это она так вытаращила глаза? Узнала меня, что ли? Но не может такого быть, чтобы она меня узнала! А почему, собственно, она не может узнать меня? в ее глазах стоит ужас и страх передо мной, хе-хе. Безмозглая персона… Фрау Штробель вдруг начала громко кричать. Выгнувшись дугой и неотрывно глядя с паническим страхом на Хальберштадта, она ясно крикнула: на помощь!Шустер и Шоссау тут же подскочили к ней. В палату вбежали две сестры. Полячка оторопела от удивления и смотрела не отрывая глаз. В чем дело… пустите меня, возмутился Хальберштадт, когда одна из сестер потянула его за рукав, пытаясь удалить из палаты. Комедия, воскликнул Хальберштадт, чистая комедия! Но сестра все-таки дотащила его до двери, там он еще раз обернулся и после этого ушел. Пресвятая Дева Мария, перекрестилась полячка. Госпожа Адомайт и фрау Новак тоже покинули после этого инцидента палату… Долгое время в палате царили тишина и покой, больная погрузилась в сон, и было только слышно ее тихое дыхание, полячка листала свои иллюстрированные журналы или смотрела, вздыхая, в окно. Вдруг дверь палаты снова приоткрылась, сначала неуверенно, а потом распахнулась одним рывком. Полячка испуганно взглянула на дверь и воскликнула Пресвятая Дева Мария,ибо фигура, застывшая в дверях, словно привидение, находилась в очень странном состоянии, по-видимому шоковом. Даже Шоссау и тот в первый момент не узнал вошедшего. В первую очередь бросался в глаза сверлящий и безумный взгляд, который мужчина, ему было не больше двадцати, с молниеносной скоростью метнул слева направо по палате, обшаривая ее, как преступник или беглец, пытающийся мгновенно сориентироваться (полячка и в самом деле приняла его за преступника, совершившего побег). К тому же вся его фигура выражала собой возмущение, словно по отношению к нему совершили вопиющую несправедливость и вот теперь он вынужден здесь стоять, именно он и именно здесь. Волосы спутаны, на лоб свисают нечесаные пряди, подбородок дрожит, но это длилось недолго. Обеими руками он ухватился слева и справа за дверные косяки и стоял в такой позе, словно распятие. Но самое ужасное в этом человеке было то, в каком состоянии находилась его одежда. Джинсы и синяя рубашка, очень модная, все в грязи, руки тоже запачканы грязью, но на них еще виднелись следы земли. Лицо тоже грязное. Все, кроме спящей больной, уставились на него (это был Антон Визнер), в палате стояла мертвая тишина, потому что полячка лишилась дара речи и была не в состоянии громко кричать, поднимая тревогу на всю больницу.

Визнер через некоторое время вывалился из проема двери и, не обращая ни на кого внимания, подошел к кровати фрау Штробель и застыл там на несколько минут. Казалось, он о чем-то думает или пытается что-то вспомнить. Она умрет, спросил он потом, и его голос прозвучал совсем иначе, чем обычно. Это вообще нельзя было назвать голосом Антона Визнера. Это был голос человека, много перестрадавшего за последние часы и совершенно обессилевшего от этого. Нет, не умрет, сказал Шустер. Инсульт, да, это правда, спросил Визнер, что с ней случился удар… то есть самый настоящий инсульт?… Я, впрочем, вообще никакого понятия не имею, что такое инсульт. Он снова уставился на фрау Штробель, в его взгляде было что-то такое, что выдавало потрясение, словно в этот миг он падал с неба перпендикулярно к земле. Ему и в самом деле понадобилось ухватиться руками за спинку кровати, потому что он вдруг зашатался. Пресвятая Дева Мария, опять воскликнула полячка. Визнер посмотрел на нее взглядом безумного. Повернувшись к Шустеру и Шоссау: Дева, она поминает Деву Марию. Не могу поверить, она говорит о Деве Марии… Знаете, сказал Визнер и, размахивая руками, обратился непосредственно к Шоссау и Шустеру, вы даже не представляете, насколько смехотворным казалось мне еще вчера всерьез говорить о Деве Марии! Я бы не задумываясь назвал это естественнонаучной несуразностьюи ни на йоту не отступился бы от естественнонаучной невозможностиДевы Марии, ни на миллиметр, потому что для меня это было абсолютной истиной. Да, я настаиваю на этом, абсолютной, и каждого, кто засомневался бы, я объявил бы сумасшедшим, не просто глупым, нет, сумасшедшим, введенным в заблуждение, живущим с шорами на глазах. Это было бы нечто непостижимое — не верить в естественнонаучную невозможностьДевы Марии. Но только теперь все это безразлично. Теперь все уже не так, как бы оно там ни было. Тут Визнер взглянул на полячку, словно собираясь броситься к ее ногам из чувства благодарности. Вы полька, спросил он. Полячка в свою очередь удивленно взглянула на Визнера. Я из Ополе, сказала она. Он подошел к ней и потряс ей обе руки. При этом он все время повторял, из Ополе, она из Ополе, такого он никак не ожидал. Знаете, я был сегодня ночью в лесу, сказал он, пришел туда, собственно, без всякого намерения и не знал, сколько было времени, я даже не заметил, что уже стемнело, мне казалось, что вокруг светло, но все это какое-то сумасшествие, полный дурдом, я все себе это так вообразил, понимаете, все, весь мир я представил себе другим. Полячка смотрела на Визнера, ничего не понимая. Я пришел туда и всю ночь (так я думаю) бегал по лесу, ничего не соображая, для меня только сейчас постепенно начинает все проясняться, да, вот сейчас. Я вдруг вспоминаю… вроде я был как в дурмане, испытывал чье-то влияние, оно полностью подчинило меня себе, тащило куда-то против моей воли, прочь от меня самого, водило меня всю ночь напролет по лесу… словно вовсе не я был там, в лесу, понимаете? Полячка: не в лесу? Визнер: нет-нет, в лесу, вы меня не поняли, но это хорошо, даже очень хорошо. На лице у него опять отразился охвативший и сжигавший его изнутри азарт. Он стоял перед ними и светился, сам не свой. Шустер усадил его на стул. Теперь я точно вспоминаю, сказал Визнер, смешно, как же я раньше все никак не мог понять, что произошло там, в лесу. Сегодня утром я был в Штадене, в одной булочной, там можно стоя выпить кофе, я зашел туда, как всякий нормальный человек, словно ничего такого в лесу… хм. Затем я ехал на автобусе и глядел в окно, на природу. Вероятно, до этого я никогда ничего такого не делал, ни разу в своей жизни… пусть это покажется странным, но я почему-то на природу никогда не глядел… Мне все казалось обычным и нормальным, как всегда, про эту ночь я вообще не вспоминал, и там, в автобусе, тоже нет. Но вот сейчас мне снова все приходит на ум. Я, собственно, был в еловом лесу. Да, точно, в кармане у себя я нашел спички, вот, этот коробок! Визнер вытащил из переднего кармашка джинсов коробок спичек и протянул их полячке как доказательство. Полячка покрутила в растерянности коробок в руках, не зная, что с ним делать. Там валялась какая-то тряпка… я ее поднял, намотал на палку и зажег, как сейчас вижу. Может, поэтому я и думал, что кругом светло, факел же горел. Вдруг он разразился жутким смехом и вскочил со стула. Теперь я знаю: все есть ничто. Ничто! А то, что все есть все и что это такое, этого не знает никто, потому что люди просто не умеют думать о таких вещах. Вчера я еще рвался в Китай, хотел попасть туда, пройти древним Шелковым путем, но что бы я там нашел? И разве я знаю, что я искал? Я себе все это вообразил, и весь остальной мир тоже. Вот я встретил здесь вас, вы родом из Ополе, и что же? Я не вижу никакой разницы, понимаете? Визнер говорил все туманнее и путанее. Неожиданно он снова опустился на стул и начал всхлипывать. И вдруг произнес совершенно упавшим голосом: а потом мне рассказали про старую Штробель. Как она странно смотрела на свои занавески. Мне это показалось самым существенным во всей истории. Кто-то лежит и часами неотрывно глядит на одну и ту же занавеску. Лежит сначала в темноте, потом наступает утро, свет падает в окно, занавеска становится светлее и светлее, кругом все изменяется, но кто-то все так же лежит и неотрывно смотрит на эту занавеску, мне показалось это очень странным. Еще вчера я утверждал, кто так думает, тот сумасшедший. Я всегда считал себя не таким, как все. Я и был другим, но в то же время таким же, как все. Все по-своему другие, и все такие же, как все. А потом я подумал: как же так — удар? И она умрет? Я всегда думал, никакой смерти нет вообще. Вдруг я понял, что все-таки что-то есть, хотя бы сам процесс умирания, и я захотел это увидеть, мысль об этом связалась у меня напрямую с фрау Штробель, и тогда я поехал во Фридберг, чтобы увидеть ее, но она, оказывается, не умирает, а я встретил здесь вас, ту, которая из Ополе, и все опять чудесно, потому что это подтверждает то, о чем я думал сегодня ночью. Каким же идиотом я был все время, каким тупым… еще вчера вечером я был так же туп, как и все… ах как я был глуп!

Вдруг на Визнера напал приступ кашля. Странный какой-то, нехороший кашель. О-о, выдохнула полячка. Шоссау сказал, надо выпить воды. Визнер взглянул на него, ухмыльнулся и снова зашелся в кашле. Шоссау встал, взял стакан, подошел к раковине, налил из крана воды и подал Визнеру. Визнер выпил одним глотком, не переводя дыхания. Какое-то время он сидел молча, слегка двигая челюстями. Потом встал и сам направился к крану. И увидел себя при этом в зеркале над раковиной. Пораженный, он застыл со стаканом в руке и в большой задумчивости глядел на себя. Вдруг он снова начал громко смеяться. Ха-ха, я понятия не имел, даже не предполагал, что так выгляжу! Ну и видок! Ха-ха-ха! Ведь и в Штадене, в кафе, я тоже должен был выглядеть так же, а ведь в том кафе я думал, я совершенно нормальный человек, как все, и ничем не отличаюсь от других. Так вот почему девушка там так разглядывала меня, вот почему! А я-то вообразил, она хочет… и мне все казалось таким обычным, такой обыкновенной игрой, самой что ни на есть банальной, входишь в кафе, где можно быстро стоя выпить, кофе, а там девушка, и она смотрит на тебя, а ты на нее, там, в этом кафе, ха-ха-ха! А на самом деле это всего лишь грязь на твоем лице, грязь, ха-ха-ха! Визнер стоял перед зеркалом и все никак не мог унять свое возбуждение и смех. Полячка тоже весело смеялась вместе с ним, правда, так и не поняв, что к чему. Но Визнер вдруг весь сжался и стремительно выбежал из палаты. В дверях тут же появилась сестра Мелания и спросила, что тут происходит. Пресвятая Дева Мария, снова сказала полячка и несколько раз перекрестилась. Вот какая странная сцена разыгралась в больнице. Супруги Мор уехали ранним вечером вместе с госпожой Адомайт домой, впрочем, только после того, как совместными усилиями (госпожа Адомайт тоже весьма энергично участвовала в этом) доверху загрузили грузовичок домашним скарбом из дома в Нижнем Церковном переулке, 15. Хальберштадт всем своим видом выражал все это время недовольство и никуда не уехал. Катя тоже не поехала со своей родней в Хеппенхайм (она назвала их действия обыкновенным грабежом), а решила лучше пойти вечером в Оссенхаймский лесок, остаться еще на одну ночь в пансионе, а утром отправиться поездом в Вюрцбург. Фрау Новак, кстати, тоже осталась и договорилась с Хальберштадтом поехать на следующий день после отбытия Моров и госпожи Адомайт. (Вероятно, стоит еще заметить, что сын Адомайта вместе с женой покинули Флорлитаут тем же утром, сразу после оглашения завещания нотариусом, сын был слишком потрясен увиденным и услышанным.) К вечеру споры о том, чем же все-таки владел старый Адомайт и как следует понимать это странное завещание, только усилились. Образовались, так сказать, две заинтересованные стороны, к одной примыкала фракция сторонников версии Кубелака, придерживавшихся точки зрения, что Адомайтам раньше принадлежали каменоломни или хотя бы сам участок земли, на котором впоследствии Кубелаки развернули свое дело. У некоторых засела даже в голове идея, что Адомайты издревле были семьей каменотесов. При отце Адомайта фирма была продана, а может, и при самом Адомайте, поскольку он был ленив и, конечно, не хотел заниматься делами фирмы. Некоторые из этой фракции (особенно Вилли Кун) развили следующую теорию: фирму продали за огромную сумму, и на эти деньги Адомайт жил всю свою жизнь. Возможно, он постоянно хранил деньги у себя под подушкой или вложил их в ценные бумаги, наверняка в доме в Нижнем Церковном переулке можно обнаружить какие-нибудь свидетельства этому, если, конечно, получить туда доступ. Руди Хойзер, член Общества кравеведов, внес свою лепту во все эти догадки, поскольку придерживался мнения, что за этим кроется, возможно, кусок древней истории Флорштадта и было бы неплохо вырвать его из когтей прошлого, так сказать, из тенет забвения. Сегодня у них еще есть такая возможность, а потом ее уже больше не будет, сказал он. Другая фракция стояла на том, что имевшийся когда-то кусок земли надо искать совсем в другом месте, вовсе не у Кубелаков, а там, где этого никто не предполагает. Родился даже миф об огромных плантациях яблоневых садов, более обширных, чем вишневые сады Окштадта. Это была одна из старинных баек, которую любили рассказывать в Нижнем Флорштадте, а именно история об огромных яблоневых садах вокруг деревни в прошлом веке. Историю эту тоже каким-то образом связали с семейством Адомайтов: якобы в прошлом столетии Адомайты владели теми сказочными плантациями садов, которые продали впоследствии предположительно муниципалитету под строительство, благодаря чему Адомайты и разбогатели. Таким или похожим образом родились после полудня две самые фантастические версии. Когда Шоссау вышел около трех часов из больницы на улицу, навстречу ему двигалась толпа оживленно разговаривающих людей. Они попеременно поворачивались друг к другу, жестикулировали, доказывая что-то горячо и бурно. Все они производили такое впечатление, будто испытывают предельное напряжение и заняты одним, но очень важным делом. Впереди всех шел Руди Хойзер, уверенно печатая шаг и явно торопясь к твердо намеченной цели. Группа состояла из немалого количества людей, среди них был господин Рудольф, краснодеревщик Мулат, господин Рор, Кун и Рюль, Мунк тоже был в этой компании, как, впрочем, непонятным образом и Валентин Хальберштадт, который именно в этот момент очень возбужденно дискутировал с депутатом городского совета Рудольфом по поводу некоторых муниципальных правовых норм. Что-нибудь случилось, спросил Шоссау, куда вы направляетесь?

Хойзер решительно прошел мимо него, сделав знак рукой следовать за ними. Кое от кого ощутимо пахло алкоголем. Шоссау прошел с ними несколько переулков. Хойзер внезапно остановился и объявил, что это и есть сама история Флорштадта и ее надо беречь, сохранить живой для потомства. Хм, сказали остальные и продолжили марш по переулкам. Шоссау ровным счетом ничего не понял. Он спросил господина Мулата, какова цель их действий. Ну, видите ли… сказал Мулат, это надо так понимать. Я, впрочем, не имею к этому никакого отношения. Я совершенно случайно оказался в «Липе», я думаю, мы все там оказались случайно, а потом вдруг все поднялись и зашумели, сказав, это надо немедленно выяснить, время не терлит, особенно активен был Хойзер, все кричал, что нельзя упускать время, причем ему, Мулату, вообще было неясно, какое такое время нельзя упускать, но всем почему-то это казалось очень важным, они повскакали с мест и помчались куда-то… Собственно, до этого разгорелся спор… Шоссау: по какому поводу? Мулат: ну, в связи с этими двумя… фракциями. Шоссау: какими фракциями? Мулат, доверительно отводя его чуть в сторону: Рудольф ужасно сцепился перед этим с Куном (тот был пьян в стельку). Кун верховодил среди сторонников версии Кубелаков, а Рудольф поднимал его при всех на смех. Кун даже до того договорился, что стал утверждать, будто все большое семейство Адомайтов могло жить после продажи земли на Фридбергер-штрассе, вложив в эту фирму свои деньги. Но кто же поверит, что старый Адомайт вложил сюда деньги? Он же презирал банки и считал деньги величайшим грехом человечества, по крайней мере говорил об этом при каждом удобном случае. Шоссау: подобной глупости он еще никогда не слышал. И это однажды сказал Адомайт? Мулат: он утверждал это всю свою жизнь, так, по крайней мере, уверяет Мунк. Шоссау: ах, вот что. Мулат: он, Мулат, действительно находит все это чрезвычайно интересным. Столько довелось узнать про этого Адомайта! Да, он был немногословен, как говорят, но после смерти его немногословность обернулась для всех красноречием. Мы все предстанем когда-нибудь перед Судом, но общественность ведь тоже хочет знать, никто не должен ничего замалчивать, так, что ли, Рор, сказала твоя жена об этом сегодня утром. Рор повернул к нему красное лицо и посмотрел на него бессмысленным взором, продолжая свой разговор с Мунком, который вел до того. Через некоторое время они остановились у ворот здания каменоломен Кубелака на Фридбергер-штрассе. Ну, вот сейчас и посмотрим, сказал Хойзер и позвонил в дверь. Шоссау оставил людей за их занятием и пошел дальше своим путем. Они все спятили, подумал он. Между прочим, позднее, во время празднования Духова дня, стало известно, что фракция Кубелаков потерпела поражение по всей линии фронта. В учетных книгах фирмы «Кубелак» вообще не содержалось ни малейшего упоминания о том, что Ддомайты владели когда-либо этим участком земли. Все это были сплошные выдумки. Только один Кун упрямо продолжал верить в этот вымысел. Но в Духов день курсировал еще и другой слух. Рассказывали, что священник Беккер побывал в больнице во Фридберге и соборовал старую Штробель. Об этом рассказывали в мельчайших подробностях. Штробель якобы все время кричала, я не хочу умирать, я не хочу умирать,вела себя очень строптиво, выкрикивала разные бранные слова в адрес Господа Бога. Все старались превзойти друг друга в этих глупых россказнях. Кое-кто даже горазд был утверждать, что фрау Штробель отвергла последнее причастие. Но вскоре все эти слухи иссякли, как талая вода. В лесочке в этот день про фрау Штробель говорили еще и другие вещи. Будто на самом деле она жила на социальное пособие, то есть работала нелегально, и годами не платила взносы в больничную кассу. Семь лет назад она попала в больницу с каким-то воспалением и до сих пор не оплатила счет за лечение. Один раз ее даже вызывали в суд, вроде по поводу кражи, возможно, она обкрадывала старого Адомайта. (Соседка с Фауэрбахер-штрассе, однако, сказала, насколько она помнит, фрау Штробель вызывали в суд в связи с тем, что ее сбила машина.) Некая госпожа Денхардт: я была однажды на левом берегу Рейна, отгадайте, кого я там встретила? Адомайта! И отгадайте опять, кто там с ним был? Штробель! Они с удовольствием проводили свои денечки в этих благодатных краях. А вы знаете, как все дорого в Эльзасе! Я абсолютно уверена, что видела тогда Адомайта и Штробель вместе с ним. Я могу поклясться, что это был Адомайт! Вот-вот, что ты скажешь, качали головой соседи по столу. Шоссау встал и пересел за другой стол… В лесочке собиралось все больше народу. На самом краю воздвигли старенькую карусель, рядом с ней поставили тир, где можно было целиться и стрелять, получая в награду бумажную розу или вымпел футбольной команды, других призов не было. Молодежь пикировалась с хозяином тира, подкалывая его, не лучше ли стрелять в его тире стрелами. Этот шуточный ритуал повторялся в Духов день каждый раз, потому что в тире всегда можно было сшибить только бумажную розу или спортивный вымпел, к тому же не самой любимой в Веттерау футбольной команды. Устроитель тира всегда ввязывался в этот бесперспективный спор, в ходе которого оказывался каждый раз изруганным и оплеванным с головы до пят.

Вот и сейчас он представлял собой несказанно жалкую фигуру. Беспомощно выглядывал из своей деревянной будки, ища поддержки у Шоссау, как раз пробегавшего мимо. Неподалеку стоял ларек с солеными кренделями и сладкими вафлями, где заправляла всем фрау Буцериус, кроме того, имелся ларек с грилем, картофелем фри и жареной колбасой. Чуть дальше в лесочке соорудили стойку, а перед ней заставили всю поляну столами и скамейками. Уже с четырех часов, как и каждый год, туалет, маленький зеленый блестящий вагончик, был загажен и переполнен, как и стоящие рядом голубенькие кабинки, незадолго до этого специально вычищенные к празднику. Так что веттераусцы бегали по старой привычке в лес, укрываясь за деревьями на расстоянии десяти метров. В Духов день немалая часть леса оказывалась потому до самой ночи недоступной для любителей природы. Водрузили также и небольшой помост, где попеременно выступали группы фольклорной и легкой эстрадной музыки. Там то появлялись артисты, то выстраивался школьный хор, а то и капелла музыкантов-пожарников etcetera. Шоссау сел за стол, стоявший у самого края леса, за ним пока было довольно пусто. В ожидании Шустера он заказал себе сидр и соленый крендель, машинально он сразу счистил крупинки соли с кренделя. В какой-то момент он увидел, как фрау Новак помахала рукой. Но она махала не ему, а кому-то, кто только еще собирался войти в лес. Это были Катя и Бенно, они стояли вместе, держась за руки. В небе над ними было спокойно и тихо, потому что авиаклуб был в этот день закрыт. Дети запускали перед лесочком бумажных змеев, шныряя между припаркованными на поляне машинами, все как обычно. Какое-то время вообще ничего не происходило, музыканты отдыхали, крапивники звонко перекликались, а перепалка возле тира достигла своей кульминации. Молодой Моккштедтер упрекнул хозяина тира в том, что ружья у него гнутые и стреляют мимо, мишень можно поразить, если и целиться тоже мимо, и в доказательство своих слов он направил ружье на хозяина, сказав, если он сейчас нажмет на спусковой крючок, то промахнется, готов заключить любое пари. Тут же позвали случайно присутствовавшего на празднике вахмистра Гебхарда, тот немедленно удалил с праздника зарвавшегося молодца. Хозяин тира страшно разволновался и все никак не мог успокоиться. Это же всего лишь народное гулянье в Духов день, народный праздник, повторял он в страшном волнении… Примерно в это же время Визнер, судя по всему, добрался до лётного поля. Он пришел туда без всякого определенного плана, просто бродил по местности, бесцельно переставляя ноги, шаг за шагом, не замечая ничего вокруг, пока наконец не оказался на луговине, вблизи Хорлоффа и авиаклуба. Вот дела, сказал он себе, да это же лётное поле. Как здесь тихо! Ну да, сегодня ведь никто не летает. Сегодня они делают то, что и все остальные, празднуют Духов день в лесочке. Хм, вот так в жизни всегда, все делают то, что делают другие. Что за странная мысль. Я, пожалуй, лягу, полежу немного на травке, что-то я устал сегодня… устал… а отчего это я, собственно, устал? Антон Визнер в самом деле ненадолго уснул, а когда проснулся, подумал следующее: значит, это лётное поле, очень странно. А что это значит, что лётное поле совсем рядом? Я ведь позавчера тоже тут был. Даже сидел в машине. Что мне сказал дежурный авиадиспетчер? Мы, летчики, должны держаться вместе. Здесь, впрочем, валяется чей-то футбольный мяч, нет, это мяч для игры в гандбол, нет, все же футбольный, только резиновый. А что, если я сделаю передачу на другой край поля, пусть там и нет никого и пусть это покажется кому-то странным. Сильным ударом Визнер послал мяч через всю луговину в направлении лётного поля, тот все летел, летел, пока не ударился о взлетную полосу. Визнер уже забыл про него, потому что в этот самый миг он стоял перед «тауэром», и ему показалось ужасно смешным, что авиадиспетчерская вышка закрыта. Только наружная дверь, обитая листовым железом, стояла открытой, ею никто никогда не пользовался. Сам факт, что радиосвязь на замке, был ему в высшей степени противен. Ах, какая неприятность, подумал он. Сегодня Духов день, все празднуют в лесочке, поэтому и «тауэр» на запоре. Впрочем, я опять чувствую усталость, откуда она только берется? Ах да, ночь, я не спал сегодня ночью. Визнер вытащил из-за пояса пистолет, потом убрал его, но тут же вытащил снова и проверил, заряжен ли он. Хм, действительно заряжен. Ай-ай-ай, подумал он. С пистолетом в руке (он тут же забыл, что держит его) Визнер бегал перед «тауэром» взад и вперед, бросая взгляды на природу вокруг и на небо. Как здесь красиво! Все кругом голубое, зеленое и желтое! Странно, я это заметил еще сегодня утром, когда ехал в автобусе. А что, если сверху… да, нужно на все посмотреть сверху, оттуда обзор лучше. Сейчас как раз идеальная лётная погода, на небе ни облачка. Идеально, просто идеально, произнес он громко и даже засмеялся, довольный. Кстати, можно будет и оружие попробовать!

Он поднял пистолет, прицелился в замок на двери «тауэра» и нажал на спусковой крючок. Отдача неприятно поразила его. Он тут же отбросил пистолет и уставился на дверь. Замок буквально размозжило. С этого момента Антон Визнер развил бурную деятельность. Он поднялся по лестнице и вошел в дверь на втором этаже. Смотри, как это, оказывается, просто, сказал он. Нужно только преодолеть в себе некоторый барьер, и сразу все становится легко и просто. Затем он взял железную штангу и разбил замок металлического шкафа. Он вынул оттуда учетные книги и журналы с дежурными записями и задумчиво смотрел на них, но недолго. Потом снова взял в руки штангу и взломал письменный стол. Забрал там ключи и, следуя неясному порыву, перерыл весь стол сверху донизу. В самых нижних ящиках он нашел несколько эротических журналов, полистал их без всякого интереса и бросил назад в ящик. После этого он покинул «тауэр» и увидел, что в канавке лежит в бурьяне пистолет. А что это он так смеется? Может, это все-таки эротические журнальчики? Какая гадость! Брось кусок, и они станут рвать его на части, вот как это работает. На него вдруг опять навалилась тоска, он впал в мрачное настроение, потому что вспомнил Катю Мор. От злости он ударил ногой по металлической двери, та захлопнулась. Он подошел к ангару, отпер его и раздвинул ворота. Уже стоя перед самолетами, он опять засмеялся, причем очень громко. Он, собственно, вспомнил свою молодость и тогдашнюю мечту полетать, все это показалось ему теперь не только смешным, но и безмерно далеким. Он провел ладонью по корпусу «сесны». Раньше ты видел самолеты лишь в небе и думал, как бы попасть туда наверх, там, и только там, все по-другому и гораздо лучше. Герои твоей юности, летчики, астронавты, хм, это действительно смешно, а потом, после иллюстрированных журналов с портретами астронавтов и летчиков, начинают покупать всякие эротические журнальчики, такова обычная последовательность, и постепенно теряют к этому интерес, а если такое не происходит, то это еще более странно. Астронавты всегда предшествуют женщинам. А что потом? Да, Визнер, если бы ты мог ответить на вопрос: что, собственно, следует потом? Но почему-то он вдруг сразу забыл все вопросы без ответов, сел на сложенные запасные колеса и закурил. Ему вдруг стало очень хорошо. Он впервые был на лётном поле один. Через некоторое время он сел в «сесну» и запустил мотор. При этом он, пилот, вел разговор с дежурным авиадиспетчером в «тауэре», как позавчера. Правда, роль авиадиспетчера он исполнял сейчас сам. Визнер старался вести диалог как обычно, на общие темы, и это развлекало его больше всего. «Тауэр»: отличная погода сегодня. Пилот: небо чистое как стеклышко. Идеальная лётная погода. «Тауэр»: видимость до самой линии горизонта. Пилот: понял, видимость до самой линии горизонта. Конец связи. Ах, все-таки опять «тауэр»? «Тауэр»: альфа дельта три, отвечайте. Пилот: хорошо, что самолет свободен. Сегодня он мне так нужен. Как раз сегодня, понимаешь? «Тауэр»: не понимаю ни слова, альфа дельта три. Но мы, летчики, должны держаться вместе. Конец связи. Пилот: Конец связи. После этого связь с «тауэром» прервалась.Эта фраза, после этого связь с «тауэром» прервалась,привела Визнера в неописуемый восторг, оттого что он до нее додумался. Он выкатил самолет из ангара. Вот он уже на взлетной полосе. По спине прошел холодок, как всегда перед стартом. Он увеличил скорость, поднял нос и взлетел. Сначала он взял курс на Ассенхайм, потом на Узинген, то есть летал какое-то время над Веттерау в разных направлениях, воздушное пространство здесь, как обычно, оставалось свободным. Затем он развернул машину и полетел в обратном направлении на Розбах, затем еще южнее на Родхайм. Потом снова назад и вдруг увидел под собой Оссенхаймский лесок с множеством разноцветных легковушек, таких малюсеньких сверху. Кругом было очень тихо, как всегда в полете. Абсолютно тихо, несмотря на шум мотора. Визнер был безмерно счастлив. Так он летал еще какое-то время, потом снова взял курс на Флорштадт и наконец приземлился. Он знал, что все последнее время хотел совершить именно такой полет. Странным образом он оставил дверцу «сесны» открытой, а ворота ангара закрыл, как положено. Все его действия казались ему абсолютно логичными. После этого он покинул лётное поле… А в лесочке тем временем всё чаще поминали священника Беккера. Амплитуда общего мнения качнулась теперь в другую сторону, оно явно складывалось не в его пользу. Беккера критиковали за его поведение во время оглашения завещания и за то, что вчера он не появился после службы на церковной площади, что пахло почти скандалом. Мунк во всеуслышание негодовал также, что священника до сих пор нет и на празднике. Неслыханное дело для Духова дня! А семейство Мулат вот уже несколько часов всячески старалось удержать для священника свободным его традиционное место во главе длинного стола. Еще утром, как рассказывали, священник стоял так надменно, держась все время как бы в стороне при оглашении завещания, все время с краю, и ни слова не сказал при этом, делал вид, что вообще не имеет к этому никакого отношения и к флорштадтцам тоже. Считает себя, что ли, выше нас, спрашивали они себя. А вчера после службы даже не вышел на площадь. И почему это? Обычно он ведь всегда выходил! А вчера забаррикадировался у себя в ризнице и не хотел ни с кем говорить. Госпожа Рудольф: во-окак высоко задирает он нос, скажу я вам, во-окак высоко! При этом она высоко задрала свой собственный нос. А кто задирает нос, тот обычно на него и падает.