Утром мало кто вспоминал о случившемся. Часть компании, уменьшившейся до восьми человек, сидела за длинным деревянным столом перед сараем и завтракала, остальные приводили в порядок двор, собирали жестяные крышки от пивных бутылок etcetera. Двое флорштадтцев, съездивших к булочнику за свежими круассанами, рассказали по возвращении, что видели чужака-гессенца в абсолютно благодушном настроении: он пил там стоя кофе. Это тоже поспособствовало всеобщему расслаблению, все сразу забыли про спасательную группу, которую ночью хотели организовать ради его спасения. Что за бурное утро, сказал Петер Лаймер и тоже сел за стол, все еще с засученными рукавами. Хорошо хоть, попрохладнее стало. Все кругом чувствовали себя очень вольготно, и Визнер тоже полностью сбросил с себя все, что так его тяготило, избавился от мыслей о южногессенце, от представлений о том, что он может встретить Катю Мор или Уту. На столе было много сыра и пива, завтрак получился очень сытный, все брали из кисета Лаймера табак и крутили себе козьи ножки. Альтенмюнстер, классное пиво, сказал Петер Лаймер, радуясь, как ребенок, что пьет не спеша, каждый раз закупоривая бутылку пластмассовой пробкой с зажимом, что в это майское утро, когда светит солнышко, он сидит здесь, за деревянным столом, под зеленым вязом во дворе у Буцериуса. А в это же самое время во Флорштадте из трактира «Под липой» поспешно вышли Харальд Мор и госпожа Адомайт. На площадке перед трактиром стоял грузовичок бенсхаймской фирмы по перевозке минеральной воды. Оба они посмотрели влево и вправо, потом быстро сели в машину. А как же господин Хальберштадт, спросил Харальд Мор. Нет, сказала госпожа Адомайт, нет-нет, Валентину не обязательно все знать. А что, спросил он, залезая в кабину, сказала она господину Хальберштадту? Сказала, то есть почему это сказала? Она ничего не обязана ему говорить. Здесь у нас чисто семейные дела, и это никого не касается, Валентин ведь не член семьи. Валентин и так слишком много говорит, особенно на эту тему, он ведь сверх всякой меры тщеславен. Вчера вечером, например, он и так чересчур много сказал этому Шоссауеру или Оссаеру. Я вообще никому ни слова не сказала о том, куда мы едем. И, надеюсь, ты своей проблемной дочери тоже ничего не сказал. Нет, никому, ответил Харальд Мор. Она: так чего же мы тут стоим? Давай езжай, пока нас никто не видел. Хозяин «Липы» стоял все это время на террасе и чесал в затылке, слушая этот странный разговор, но не уделяя ему особого внимания. Была половина десятого. Шустер, как обычно, прогуливался в это время, ноги сами несли его к Нижнему Церковному переулку. Там он присел на скамейку и вскоре стал свидетелем странных событий. Сначала возле дверей дома Адомайта появилась фрау Мор, она дергала за ручку и кричала: Харальд, Ха-аральд!Потом мимо прошел совершенно незнакомый господин. Оба они обменялись короткими репликами, из чего Шустер заключил, что господина звали Хальберштадт. Вскоре Хальберштадт пошел дальше своим путем, а за ним удалилась и фрау Мор. Через некоторое время Хальберштадт снова возник в Нижнем Церковном переулке. Он огляделся по сторонам, сунул руку в карман и достал оттуда ключ, открыв им входную дверь. Войдя в дом, он снова запер ее за собой. Шустер выждал несколько минут, после чего тоже вошел в дом, он хотел знать, что происходит там внутри. Внизу, в квартире на первом этаже, дверь стояла открытой. Это была та квартира, которую Адомайт еще несколько лет назад сдавал. Шустер вошел внутрь. Там никого не было. Квартира была абсолютно пуста, голые стены, однако стенные шкафчики, встроенные по углам, были распахнуты настежь, очевидно, Хальберштадт что-то искал. Но что?

Над своей головой Шустер услышал шаги в квартире Адомайта. Оттуда раздавались специфические звуки, когда открывают дверцы шкафов или выдвигают ящики письменного стола. Шустер поднялся по лестнице. Дверь наверху тоже стояла открытой, в кухне горел свет, холодильник не был закрыт. Хальберштадт находился в горнице. Он стоял у окна и ел бутерброд из поджаренного хлеба, вероятно оставшийся от вчерашних поминок. Затем он вытер рот. Шустер отступил на несколько шагов, чтобы его не заметили. Хальберштадт довольно долго простоял у окна. Похоже, что он очень внимательно, а может, просто от скуки наблюдал за тем, что происходит внизу, в переулке. Он закурил сигарету. Потом подошел к письменному столу и выдвинул ящик. Вынул оттуда кое-какие тетрадки и исписанные листы бумаги и разложил их перед собой на столе. Затем достал платок и высморкался. Он принялся изучать исписанные страницы, произнося вполголоса отдельные слова или цифры. Некоторые листы он просто изорвал в клочья и бросил на пол. Временами он громко смеялся. Потом встал из-за стола и прошел в кухню, чтобы взять себе что-нибудь из холодильника. Из своего укрытия Шустер мог наблюдать, как Хальберштадт заталкивал в себя тартинки движениями, мало приличествовавшими его утонченным манерам на публике и уж никак не подходившими под определение gentlemanlike. [14] Затем он снова принялся копаться в бумагах Адомайта. Наконец он встал, бесцельно побегал по комнате и остановился перед напольными часами Адомайта. Он с интересом разглядывал их, прищуривал глаза и несколько раз оглянулся. Вдруг он разразился смехом. Как глупо, сказал он, ужасно глупо. Он открыл стеклянную дверцу часов и без всякого смысла в действиях снова с силой захлопнул ее. Этот процесс он повторил несколько раз, пока на стеклянной двери не появилась трещина. Ай-ай-ай, сказал Хальберштадт. И принялся с большим старанием дергать за приводы и гирьки, имевшие форму желудей, не обращая внимания на реакцию механизма часов и явно действуя с целью испортить их, причем это его желание сочеталось с детским любопытством ко всему устройству напольных часов. Потом, когда ему наконец-то удалось добиться того, что часы остановились и были уже непоправимо испорчены, он утратил к ним интерес и снова вернулся к письменному столу. На сей раз он не столько интересовался лежащими в нем бумагами, сколько тем, как открываются и закрываются дверцы и выдвигаются ящики, пишет ли еще лежащая в углублении ручка и отточены ли карандаши etcetera. На письменном столе стояли еще одни часы с пружинным заводом и боем. Хальберштадт потрогал колокольчик, раздался мелодичный звон. Примерно полминуты он поворачивал ключ в обратном направлении и тем самым искусственно вызывал треньканье колокольчика, не проявляя к этому никакого интереса, потом он с силой швырнул часы и что-то пробормотал. Затем снова взял в руки отброшенные на кушетку часы, еще раз послушал бой, определяя, ходят ли еще часы после того, как он их бросил, и сунул их себе в карман, это были небольшие часы, размером с кулак. После этого Хальберштадт, которому явно нечем было больше заняться в квартире (откуда у него вообще был ключ?), снова начал рыться в бумагах и рукописях. Что-то, очевидно, привлекло его внимание, он вырвал по нескольку страниц из разных тетрадей, сложил их пополам и спрятал в карман. Ну и дела, кто бы мог подумать, сказал он. Неожиданно зазвонил телефон. Хальберштадт задумчиво глядел на аппарат. Потом вдруг рывком снял трубку. Поглядел на нее немного, приложил к уху и произнес Адомайт слушает… Нет, Адомайт,сказал он опять, он просто простужен. На другом конце, очевидно, тут же положили трубку, потому что Хальберштадт разочарованно, даже несколько огорошенно посмотрел на ту, что была у него в руке, и в итоге положил ее просто на стол. В этот момент взляд его упал на распятие, висевшее напротив него на стене. Он встал и начал его разглядывать. Это был крест, купленный отцом Себастьяна Адомайта примерно в тысяча девятьсот десятом году у резчика по дереву Нойдорфа. Хальберштадт в большой задумчивости рассматривал распятие, потом снял его, повертел в руках и снова повесил на стену. После этого он прошел в угол комнаты, где было окно, и выпал из поля зрения Шустера. Он услышал какой-то звук. Шустер вырос на пороге в дверях, чтобы посмотреть, что там происходит. Хальберштадт справлял в углу свою нужду. Он обернулся и, не выразив ни малейшего удивления, посмотрел на Шустера, преспокойно продолжая заниматься своим делом. Затем он привел себя в порядок и снова подошел к распятию, чтобы получше изучить его. Он думал, сказал он, что Адомайт был атеистом. Он сам, впрочем, тоже атеист. Он рассматривает христианство как никому не нужное умничанье. Очевидно, этот Адомайт не очень-то во всем этом разбирался. Он никогда не ходил в церковь. И тем не менее на стене у него висит распятие. Такая половинчатость — худшая форма малодушия, разве нет? А кто он, собственно, такой? Как его зовут? Шустер не ответил. И как он вошел сюда? Ну, да это все равно, об этом полиция позаботится. Таких, как он, никому не известных, повсюду полно. Обыкновенные взломщики. Ах, у него есть ключ? Шустер: а вот откуда у него, Хальберштадта, ключ? Хальберштадт засмеялся. От экономки, откуда же еще? Он взял со стола листок бумаги. Смотрите-ка, он даже платил церковный налог, до самого последнего дня. Вот потешный тип. Люди ведь думают, что они что-то понимают, а на самом деле они не понимают ничего. Ровным счетом ничего. Потому что всегда были одержимы разными сумасбродными идеями. И были не в состоянии усвоить, в том числе по причине анахронизма, что является решающим. Шустер: и что же? Хальберштадт посмотрел на него рассеянно. Решающим является людская масса. Что же еще? Разве он только что не сказал об этом? Ему приходится так часто повторяться. Люди ничего не понимают, потому что лишены всякого разума. Ребенком он ходил в церковь во время богослужения, был даже служкой. Смешно, а? Но это все в детстве, да. Ах, как это все глупо. Если бы мир не был настолько глуп! Вы не разделяете такую точку зрения, что люди чрезвычайно глупы, спросил Хальберштадт и бросил целую стопку страниц, исписанных Адомайтом, в мусорную корзину. По его мнению, этот старик был явно не в своем уме. Он занимался птицами, вы знали об этом? Составлял настоящие досье на птиц, движимый совершенно непонятными мотивами. Хальберштадт взял телефонную трубку и позвонил в полицию, сообщив о проникновении воров в дом № 15 по Нижнему Церковному переулку. И выглянул после этого в окно. Малиновки, сказал он, соловьи, ребенком он стрелял в птиц из рогатки, он, между прочим, и по сей день не знает, что это были за птицы, и должен признаться, ему это абсолютно безразлично. Да, правда, совершенно безразлично. От птиц только один шум. И грязь. Они все отвратительны, эти птицы. Хотя, конечно, не виноваты в этом, хм, ясно, полностью невиновны, отчего люди и сходят по ним с ума, в них есть что-то безобидное. Люди всегда любят тех, кто безобиден. Птицы, молоденькие девушки, малолетние дети — это все один ряд. О-о, как же это все глупо. А больше всего он не выносит всякую мелкоту. В этом мире все такое мелкое. Прямо хоть бери микроскоп, чтобы разглядеть всех этих мелких людишек. Они скоро станут такими маленькими, все эти человечки, что вообще исчезнут, превратятся в ничто. Так всегда, когда что-то начинает уменьшаться, становится совсем маленьким, потом еще меньше, и вдруг — нет его! Математическая точка собственного «я». С другой стороны, я люблю людей, когда они являются мне в виде чисел, не разрастаясь количественно. Так сказать, как неодушевленный материал, ибо то, что само по себе не является решающим, не существует вообще, и есть материал. Колонки цифр — это мне нравится, это разумно. Впрочем, все это нагоняет на него бесконечную тоску, сказал Хальберштадт, разглядывая распятие. Левая рука чуть длиннее, вы не находите? Левая рука этого Христа однозначно длиннее. Я могу вам это доказать, сказал Хальберштадт и с большой живостью, даже восторгом посмотрел на Шустера.

Он опять снял распятие со стены, прошел с ним к письменному столу, взял маленькую линейку и начал измерять: от плеча до локтя, от локтя до кисти — сначала с правой стороны, потом с левой. Что я вам говорил, с триумфом сказал Хальберштадт. Левая рука по меньшей мере на полсантиметра длиннее. Ну, так укоротите ее, сказал Шустер. Неплохо, нет, правда, очень даже неплохо, воскликнул Хальберштадт. Но речь идет о памятном знаке, такие вещи негоже портить, хотя исправление само по себе нельзя рассматривать как порчу, что было бы абсурдно и противоречило здравому смыслу. Абсурдно, повторил, как эхо, Шустер. Бедный человек, сказал Хальберштадт, вешая распятие на место. О, как это все несложно понять, он, Хальберштадт, понял все в свои двадцать пять. Гораздо важнее, чем все остальное, это регулировать производство. Шустер: что, простите? Хальберштадт: вот видите, вам непонятно, когда я говорю, что важнее, чем все остальное, это регулировать производство, потому что вы слишком глупы, чтобы понять это, ибо вы не способны думать, а ему, Хальберштадту, смертельно надоело объяснять все это, и прежде всего, самые простые азбучные истины, и все только потому, что его слушатели безмерно глупы. В итоге остаются только цифры и биологические факторы воспроизводства, и для него, Хальберштадта, тоже не осталось ничего другого, он имеет в виду систему своего мышления, но поскольку люди слишком глупы для этого, им приходится усваивать все другим путем. Впрочем, все это, конечно, утопия. Хм, ха-ха, да, именно так. Это действительно все элементарно, но это утопия. Нужно упразднить больницы, это во-первых. Безусловно, это самое-самое первое, все остальное чушь. И никаких этических проблем, никаких вопросов морали. Мораль — это самонанесение вреда. Ах, как это невероятно скучно. Каждый человек, которого он встречает на своем пути, уже не нов для него — познан им и понятен ему до мозга костей, это всего лишь дело техники. И в результате, как правило, пустота, ничего. Шустер: только цифры и биологические факторы воспроизводства. Хальберштадт: точно. Но и это совершенно безразлично, потому что дело-то вовсе не в людях. Две тысячи лет только все и твердили: люди, люди. А где они, эти люди? Я же говорю вам, хватает трех-четырех понятий, и все становится ясно, а ценой, какую приходится заплатить за это, оказывается… Шустер:…скука. Хальберштадт: я вас причисляю к истинным адептам. Вы тот самый Шустер, я прав? С другим, с Шоссау, я познакомился вчера. Тоже тот еще тип. Знаете что? Вам надо учиться. Да-да, в самом деле, поверьте мне, я мог бы вас кое-чему научить, хотя это, конечно, совершенно безразлично, научитесь вы чему-нибудь или нет, потому что все равно это ни к чему не приведет. Хальберштадт не стал дальше усердствовать в своих нравоучениях, которые, судя по всему, были абсолютно лишены всякого смысла, а закурил еще одну сигарету и, повернувшись спиной к Шустеру, подошел к окну. Он стоял там, в углу комнаты, и снова с большим интересом смотрел в окно. Когда он был ребенком, у него все время возникали желания, были свои мечты, правда-правда, это так. Хм. Действительно, он много чего хотел. Например, непременно поехать в Америку. Америка казалась ему лучше всех. Гигантские фирмы! Мощная система производства! Или еще ему обязательно хотелось иметь планер с крыльями из парусины. Крылья как паруса! в семнадцать он страстно возжелал одну девушку, по имени Ютта, ее звали Ютта Морат. Эта Морат была для него как из другого мира, неземное существо. Когда он ее видел, он лишался разума, не мог хладнокровно думать. Морально он совершенно дошел до ручки. Хальберштадт засмеялся. О-о, их отношения были предельно чисты, абсолютная невинность. Ну, может, он все-таки заглядывался на ее попочку, зыркал глазами по груди? Может, так все было? Полногрудой она не была, но у нее была хорошая грудь, не очень пышная, но весьма привлекательная. Но тогда он ее так и не поимел, нет, ха-ха! И в Америку не съездил. Тогда — нет, сегодня — да. Но сегодня это уже не имеет для него никакого значения. Сегодня ему все кажется скучным, он всем пресыщен. С этой Морат он недавно развелся. Тоже одна из них, из числа этих безликих миллионных полчищ, та еще штучка, в шестьдесят три года полностью на социальном обеспечении. Шестьдесят три года. Как из другого мира. Да, другой мир, сказал Хальберштадт, по-прежнему стоя в углу. Он говорил все более путано. И у каждой своя теория, какую роль играет он, Хальберштадт. Ха-ха, а какую роль он играет? Он может сыграть любую. Он способен на все и превыше всего этого. Может, это была внучка, может, все это ее рук дело, ей девятнадцать, так ли она невиновна или нет, он не знает, ха-ха. Может, она и невиновна, а может, нет. Ее дружок полный идиот, сказал Хальберштадт, и это говорит в пользу ее невиновности. Ага, вот и полиция явилась. Невиновность, эту версию лучше сразу отбросить, в ней есть что-то от непомерной самоуверенности. И он опять засмеялся. Ее зовут Катя, но это совершенно безразлично, это навевает на него скуку. Шустер: а вам не бросилось в глаза, где вы все это время стоите? Хальберштадт безучастно посмотрел в пол и переступил с ноги на ногу. Шустер сразу после этого покинул квартиру, сказав себе, что никогда еще не видел ничего более отвратительного. Внизу в дверях он повстречался с вахмистром N. Шустер послал его в квартиру на втором этаже, а сам отправился в «Липу»… До самого этого момента Визнер провел утро следующим образом: в наилучшем расположении духа покинул он примерно в четверть одиннадцатого двор своего друга и направился домой. Отец его был в палисаднике и только что привел в действие газонокосилку. Визнер тотчас же вызвался скосить газон за домом. Позднее господин Визнер сказал, что поведение его сына очень удивило его, потому что в нормальном состоянии его сыну никогда бы не пришла в голову идея добровольно выполнить хоть какую-то работу по дому. Его удивило также, что сын был в приподнятом настроении, потому что обычно, когда он приходит домой, он чаще всего делает такое лицо, будто ему все здесь неприятно и он опасается, что его будут о чем-то расспрашивать. Но на сей раз он был необычайно разговорчив. Господин Визнер спросил его, во сколько он придет сегодня на пикник, и сказал ему еще, что вчера звонила Ута, может, ему следует позвонить ей. Визнер прореагировал на все очень миролюбиво и принялся косить траву.

Господин Визнер в большой задумчивости наблюдал за сыном с балкона. Тот выглядел небывало счастливым, даже траву стриг аккуратно, как никогда, и был при этом очень внимателен. Господин Визнер ушел в дом и в полном удивлении рассказал своей жене о внезапном преображении их сына… От забора ему размахивал руками сосед N, Визнер выключил газонокосилку и подошел к N. Тот стал сетовать, заявив, что в такой великий праздник грех работать. Это правда, сказал Визнер, он как-то не подумал. Он не подумал, какое бесстыдство, а если каждый будет так поступать, сказал N и, возмущенный, удалился. Визнер постоял там еще какое-то время с отсутствующим видом, поглядел на газон и ушел в свою комнату, бросив газонокосилку на траве. Через некоторое время из его комнаты донеслись непонятные звуки. Один раз Визнер спустился вниз в кухню и взял там из ящика синий пластиковый мешок для мусора. Чем ты занят, удивленно спросила мать. Он убирается, ответил он. Что ты делаешь, спросила мать, придя в изумление. Я убираюсь, привожу в порядок свою комнату. Почему она об этом спрашивает? Просто так, сказала пораженная фрау Визнер, она спрашивает просто так. А обедать он останется? Визнер застыл на месте и сильно задумался на какой-то момент. Да. То есть нет. Нет, в обед его здесь не будет. Он только быстро приберется в своей комнате. Что за причина такая, что нужно убираться в комнате именно сейчас.Он что, ожидает гостей? Может, Ута придет? Нет, сказал Визнер, он только потому убирается, что там жуткий беспорядок. И опять ушел к себе в комнату. Мать покачала головой. Что все это значит, подумала она. Тут в кухню спустился господин Визнер и спросил, а где его сын? Он не скосил до конца траву. Дошел до середины, бросил все и ушел. Мать: он в своей комнате, убирается там. Что он делает, спросил господин Визнер. Мать: да-да, он не ослышался, убирается в своей комнате. Господин Визнер: я больше ничего не понимаю. Мать: когда Антон последний разубирался в комнате, это было в четыре часа утра. Просто так. Он поссорился до того с Утой, а когда ссора улеглась и все опять наладилось, он принялся убираться. Ей, матери, это и раньше не раз бросалось в глаза. Когда Антон чем-то очень доволен или даже счастлив, он убирается. Господин Визнер уставился на свою супругу непонимающим взглядом. Ты хочешь сказать, что каждый раз, когда у него все в порядке, он убирается в комнате? Но это же ненормально. Его жена беспомощно пожала плечами и снова принялась за готовку. А господин Визнер направился в комнату сына. Он постучал в дверь, и уже через две секунды Антон вышел из комнаты. Что это он стучит, дверь не заперта. Господин Визнер задумчиво поглядел на сына и подумал в этот момент следующее: сколько раз между ними разгорался спор из-за того, что он не постучал в дверь! И вдруг Антон как ни в чем не бывало спрашивает его, почему он стучит. Быть такого не может! Визнер снова вошел в комнату, отец за ним. Визнер как раз вытащил из-под своего письменного стола всякий сваленный там хлам, бросив общий взгляд, не разбирая ничего в отдельности, он сгреб все в кучу и сунул в пластиковый пакет. Господин Визнер спросил, не собирается ли Антон докосить газон, или ему придется сделать это самому. Нет, сказал Антон, сегодня великий праздник. Господин Визнер: не хочет ли он этим сказать, что сегодня косить нельзя? Наш сосед напротив, господин Штамм, косил сегодня уже с восьми утра. Ну, если каждый будет так поступать, сказал Антон Визнер отсутствующим голосом, полностью занятый своим мусором. Господин Визнер: что это значит, если каждый будет так поступать? Это же никому не мешает. И, кроме того, не каждый это сегодня делает. С каких это пор вообще его заботит великий праздник? Этот парень доведет меня до инфаркта, сказал господин Визнер и вышел из комнаты. Сам Визнер ни капельки не замечал странностей в своем поведении или того, как действовали его слова на окружающих. Прежде всего, он выбросил все старые астрономические сводки, чертежи, а также старые школьные тетрадки и номера журнала «Плейбой», потому что после ночной встречи с Катей Мор Визнер испытывал некоторое беспокойство, что вся его прежняя жизнь выглядела по меньшей мере странно. Его дальнейший путь представлялся ему в виде ровного чистого поля, без особой конкретики, но как нечто совершенно прекрасное. И все эти географические карты, брошюры и проспекты, которые он собирал, планируя свое путешествие, казались ему теперь чем-то далеким и чуждым, он вбрасывал их без всякого сожаления. Правда, глядя на них, он испытывал в душе некоторую меланхолию. Чистой и просторной, как воображаемое поле, хотел он видеть и свою комнату, все жилое пространство, окружавшее его. Поэтому он подошел к полкам и начал там тоже все выгребать. Но через какое-то время он бросил это занятие, оставив синий пластиковый мешок стоять посреди комнаты заполненным наполовину, а сам вышел из дома и направился в «Липу», где в это время уже сидел Шустер.

Скоро туда подошел Буцериус, а потом появился и Бенно Гёц, и между ними завязался разговор, при этом необычайно разговорчивый сегодня Визнер рассказал множество самых разнообразных вещей. Между прочим, они поговорили и о том, как лучше познакомиться с девушкой. Этой темы они коснулись чисто случайно. Визнер с энтузиазмом принял участие в обсуждении. Буцериус защищал точку зрения, что с девушкой стоит знакомиться, только если чувствуешь, что она тебе полностью подходит. Ведь как все в жизни устроено — одни подходят друг другу, а другие нет. Южак-гессенец спросил, что это значит — подходят друг другу. Ну, когда оба — родственные души, то есть настроены на одну волну, сказал Буцериус. Когда одни и те же интересы или находишь удовольствие в одном и том же, любишь слушать ту же музыку, имеешь общих друзей, занимаешься одним видом спорта или сходишься еще по каким-то параметрам, что тоже в порядке вещей. То есть это значит, сказал южак-гессенец, если оба — родственные души, то в компании, где они оказались вместе, их словно притягивает друг к другу как бы автоматически, он это имеет в виду? Да, сказал Буцериус, он думает, это именно так. Южак сделал из сказанного вывод: значит, это вовсе не зависит от волевого решения или намерения одного человека, а происходит так, само собой? Да, сказал Буцериус. Визнер: неужели он никогда не влюблялся неудачно? Нет, почему же, сказал Буцериус, ему это знакомо, по крайней мере один раз с ним такое уже случалось. А с кем этого не случалось? Визнер: если он был влюблен несчастливо, то не следует ли это понимать так, что он чувствовал, как его влечет к девушке, а девушка ответного чувства не испытывала. Буцериус: факт, а что же еще. Девушка даже знать его не хотела. Визнер: а тогда, значит, они не были настроены на одну волну. Следовательно, родственность душ еще не причина, почему он добивается той или иной девушки. Такой вывод неотвратимо напрашивается сам собой. Quod erat demonstrandum. [15] Буцериус удивленно взглянул на своего дружка. Причина, почему он заговорил о причине? Это ему и самому прекрасно известно, бывает, увидишь девушку — и все, ты уже сам не свой, это происходит мгновенно. Визнер был в восторге от собственных умозаключений и просто рвался в бой, чтобы продолжить силлогистические рассуждения, которые все, так ему казалось, были отмечены печатью учености и мудрости. Итак, сказал он, как же это все-таки делают, как знакомятся с девушкой, когда хотят с ней познакомиться? Как с ней познакомиться, сказал Буцериус, он понятия не имеет, никогда об этом не думал. Визнер: в это он никогда не поверит. Он наверняка тысячу раз думал об этом, потому что каждый об этом думает. Буцериус: ну, если хочешь познакомиться с девушкой, следует вести себя любезно и приветливо по отношению к ней. Угадывать любое ее желание, считывать с губ. Посылать сигналы о том, как она тебе нравится. Южак с интересом слушал Буцериуса, но смеялся. Нет, сказал Визнер, это как раз самое ошибочное из всего, что только может быть. Нужно пробудить интерес в девушке,а свой собственный не показывать. Буцериус: как так? Я не понимаю. Ну, представь себе, сказал Визнер, девушка чего-то ждет от тебя, а ты как не видишь. И тогда она начинает постоянно показывать тебе, что любит. Она будет тебе звонить, говорить, как она тебя любит etcetera. Вскоре у тебя сложится впечатление, что она за тобой бегает. Буцериус: он терпеть не может девушек, которые бегают за ним. Для него нет ничего более противного, чем это. Такая девушка ему более чем несимпатична. Да о чем тут вообще говорить, Визнер и сам все это знает, они уже много раз беседовали на эту тему. У него нет проблем с девушками. Стоит ли об этом так задумываться? Визнер: он противоречит сам себе. Сначала утверждает, девушке надо сказать, что находишь ее симпатичной, а потом заявляет, что не любит девушек, которые бегают за ним и говорят ему, каким симпатичным они находят его. Буцериус взглянул на южака. Тот ответил, что ничего не может сказать по данному вопросу. Он абсолютно не способен познакомиться с девушкой, Визнер закатил глаза. Но вдруг выражение его лица резко изменилось. Он умолк, вскочил и нервно забегал туда-сюда. Буцериус и Бенно Гёц многозначительно переглянулись. Что случилось, спросил Буцериус. Через некоторое время Визнер снова сел и спросил, с чего это вдруг они заговорили на эту тему, это так противно, он не хочет иметь ничего общего с такими разговорами, они бессмысленны. Бессмысленны и противны. Все трое сидели за столом какое-то время молча. Буцериус заказал на всех водки. Минут через десять к Визнеру опять вернулось хорошее настроение, он стал даже веселее, чем прежде. Они принялись обсуждать вопрос, действительно ли дельфины обладают интеллектом и, может, даже умнее людей, разгорелся такой жаркий спор, что все, кто был в «Липе», включая Шустера, с большим энтузиазмом включились в него. Визнер был счастлив, что больше ни слова не произносится о любви, и наслаждался тем, что, с одной стороны, в заветном и тайном уголочке своей души мог тихонечко лелеять желанные мысли и образ, а с другой, разглагольствовать в обществе на любые отвлеченные темы. За очень короткое время они выпили довольно много вина.

Южак вскоре ушел. Чуть позже появился кузен Визнера Георг и пригласил всех присутствующих на пикник. А Визнера он попросил заступить в половине шестого на вахту за грилем. Визнер с восторгом согласился. Это произвело на Георга более чем странное впечатление, поскольку никак не сочеталось с Визнером, в обычном состоянии всегда уклонявшимся от подобных просьб. Кузен к тому же не забыл, как прошлый год Визнер покинул пикник в полном бешенстве, обозвав всю гулянку мещанским убожеством. Сейчас же Визнер воспринял его предложение буквально с восторгом. Он просто горит желанием встать к грилю, сказал он, это как раз то, что ему нужно. И восторг его объяснялся, конечно, его эйфорическим настроением, когда все, что ему ни предложи, вызвало бы у него один восторг. Кузен пригласил также Шустера и хозяина «Липы», после чего ушел. В этот момент в трактир возвратились Харальд Мор и госпожа Адомайт. Госпожа Адомайт была, очевидно, совершенно вне себя, с трудом сдерживаясь, она обрушила па Харальда Мора поток гневных слов. После этого она быстро поднялась по лестнице, чтобы скрыться в своей комнате. Хальберштадт! Хальберштадт! — послышался еще ее голос сверху, но, не получив ответа, она с силой захлопнула свою дверь. Харальд Мор постоял совершенно потерянный какое-то время посреди трактира, потом обратил внимание на компанию за столом и был очень напуган тем, что они разом все замолчали и с удивлением глядели на него. Извините, простите великодушно, ах, какая досада, как неприятно, бормотал он себе под нос. Что так… что за обращение… немыслимо. Даже не укладывается… возмутительно, сказал Мор, хотя никто ничего толком не понял. С недоумевающим видом Мор покинул трактир. Госпожа Адомайт, переодевшись, спустилась вскоре вниз (до того она носила траур) и, все еще рассерженная, тоже вышла из трактира. Нотариус Вайнётер рассказывал позднее, что этим утром ему нанесли давно ожидаемый им визит госпожа Адомайт и господин Мор. Родственнички умерших всегда так поступают. К великому счастью, его экономка была на месте и доложила ему о том, что они пришли и хотят его видеть. Нотариус отдал распоряжение проводить их в его кабинет и предложить им чай или кофе. Экономка сказала обоим визитерам, что господин Вайнётер сейчас спустится к ним, он просит их немного подождать. Что вы желаете? Чай или кофе? Харальд Мор сказал, им ничего не надо, кофе они только что пили. Но госпожа Адомайт возразила ему. Конечно, они выпьют по чашечке кофе, это очень любезно. Экономка поставила после этого кипятить воду, потому что кофе сегодня она еще не варила. Она знала, как ей себя вести в таких ситуациях, с одной стороны, вежливо и предупредительно, с другой, без всякой спешки. Визитеров такого рода всегда полагается заставить ждать, это их немного выматывает. Вайнётер появляется в подобных случаях всякий раз не раньше чем через четверть часа, а сегодня, сказал он себе, будет даже лучше выйти к ним только через полчаса. Так что экономка не спеша сварила кофе, потом сервировала поднос, расставив на нем кофейные чашки, искусно выложив на тарелочке немного крекера и наполнив сахарницу кусочками рафинада, потом она поискала щипцы для сахара и так далее, и тому подобное, примерно через четверть часа она внесла поднос с кофейником в нотариальную контору, где ждали оба визитера. Госпожа Адомайт нервно бегала взад и вперед, но тут же вступила с экономкой в разговор и даже несколько бурно поблагодарила ее за кофе. Этот нотариус, как она, госпожа Адомайт, слышала, очень уважаемый человек в городе, однажды он даже председательствовал на заседании местного совета, так говорят. Экономка: раньше он время от времени вел там заседания, это правда… Не хотите ли еще кофе? Господину Вайнётеру, если она этого еще не сказала, надо закончить наверху кое-какие дела. А что он там делает, спросил Мор. Они ждут уже больше четверти часа. Экономка: у него длинный телефонный разговор. Длинный телефонный разговор, повторила госпожа Адомайт. Экономка сказала, речь идет об очень важном телефонном разговоре. Она прекрасно знала, что нотариус вообще ни по какому телефону не разговаривает, это была обычная отговорка. Мор своей теще: он все время думает, а почему сын Адомайта не явился вчера на похороны. Он этого не понимает. Госпожа Адомайт: конечно, тебе этого не понять. Мор: пусть отношения между Адомайтом и его сыном Клаусом и были натянутые, но практически у всех отношения чем-то да отягощены. С невесткой у него отношения были получше, но и она не пришла на похороны. Она: Клаус потому не пришел, что она его об этом попросила. Да-да, он все правильно понял. Она потопила Клаусу и попросила его, несмотря ни на что, приехать во Флорштадт, но не на похороны и не на поминки в Нижнем Церковном переулке. Мор: но почему? Она: да все потому. Сам подумай! Мор: сколько бы он ни думал, он не видит причины. Как это она могла запретить родному сыну прийти на похороны отца! Она: из предосторожности. Достаточно будет того, если он явится в день оглашения завещания. Впрочем, она ему вовсе не запрещала. Она ему только прозрачно намекнула. Для нее важнее всего семья. Ее брат беспокоился только о себе, а она, в противоположность ему, всегда думает только о семье. Она прожила тяжелую жизнь, а он нет. Ему не надо было ни о чем заботиться, он блаженствовал в насиженном гнездышке, он, Мор, видел вчера вечером собственными глазами, ее брат не приобрел в родительский дом ничего нового, даже из обстановки. Было заметно, что госпожа Адомайт разволновалась по-настоящему.

В этот самый момент наконец-то появился нотариус. Он сердечно поприветствовал обоих визитеров, к сожалению, его задержал один очень важный телефонный звонок, но теперь он полностью в их распоряжении, он просит потерпеть буквально еще одну минуту. И снова вышел. Госпожа Адомайт чуть не взорвалась. Но не произнесла ни слова, села на стул, закинув ногу на ногу и нетерпеливо покачивая носком. Через несколько минут нотариус появился в дверях. У него было приветливое, но очень усталое выражение лица. (Естественно, это утро было у Вайнетера абсолютно свободным, он все время просидел у себя на втором этаже, ровно ничего не делая и глядя в окно в сад на цветущие пионы, распустившиеся, как обычно, на Троицу). Госпожа Адомайт крепко вцепилась в свой ридикюль и терзала его, словно это была комнатная собачка. Итак, чем он может им служить, спросил Вайнётер и шумно опустился в кресло за письменным столом напротив посетителей. С госпожой Адомайт произошли вдруг изменения. Она какой-то миг смотрела себе в колени, собираясь с мыслями. Ее зовут, начала она наконец, Адомайт, Жанет Адомайт. Она сестра умершего. Он приносит ей свои самые искренние соболезнования, сказал Вайнётер сочувственно, она понесла тяжелую утрату. Тяжелая утрата, да, повторила, как эхо, госпожа Адомайт. Да, это тяжелая утрата. Ее брат всегда был для нее очень близким человеком. По сути, и не было никого ближе, чем брат Себастьян. Нотариусу ведь известно, что у ее брата не было семьи. В течение всей жизни они поддерживали друг с другом самые доверительные отношения. Он очень хорошо все это понимает, сказал Вайнётер, ему часто приходится сопереживать в подобных случаях. Но по какому, собственно, делу она пришла к нему? Ее брат, продолжила дама, к сожалению, часто бывал непредсказуем в своих действиях, она сама порой совершенно не понимала его. К тому же он неохотно говорил о своих родных, но это объясняется его стеснительностью, он был на редкость застенчивый человек. Вайнётер: вы так находите? Она: она абсолютно в этом уверена. Ну посудите сами, он, например, как часто про него говорят, производил на людей малоприятное впечатление, но был при этом человеком мягким, открытым и сердечным. Ведь так, Харальд, так оно и есть, он был человеком открытым и сердечным. Харальд Мор подтвердил: Адомайт был открытым и сердечным человеком. Правда, он лично Адомайта не знал. Ну хорошо, сказал нотариус и встал, он может, конечно, все это понять, но вы наверняка пришли ко мне не за тем, чтобы все это мне рассказывать? О чем идет речь конкретно?Госпожа Адомайт еще раз повторила, Себастьян был открытым человеком, но, как она уже сказала, его действия часто трудно было понять, а иногда и просто невозможно. С одной стороны, он был открытым человеком, с другой, очень даже замкнутым… И при этой своей замкнутости, проявил нетерпение Вайнётер, он, очевидно, что-то совершил, что никак не совмещается с открытостью Себастьяна Адомайта. Госпожа Адомайт удивленно посмотрела на нотариуса. Так оно и есть. Она не смогла бы выразить это точнее. Она видит, что ему, нотариусу, это тоже известно. Конечно, ему известны такие случаи, сказал Вайнётер, он достаточно часто оказывается в подобных ситуациях. Госпожа Адомайт: иногда мы даже думали, надо все-таки немного больше уделять внимания тому, что Себастьян так всё… как бы это сказать… В некоторых вопросах у него просто не было достаточного опыта. Возьмите, например, дом, ведь Себастьян владел домом, да, домом по Нижнему Церковному переулку, № 15. Так, сказал Вайнётер, ему это известно. Вайнётер покопался в кое-каких бумагах, взял одну в руки и поглядел на нее. Но у него, между прочим, был сын. Госпожа Адомайт: да, конечно, она знает, что есть сын. Очень милый молодой человек, работает в АО «Энерго» в Верхнем Гессене. Вайнётер: но до этого вы утверждали, что у него не было членов семьи. Госпожа Адомайт: это чистое недоразумение. Конечно, они у него были. Но они никогда не были ему близкими людьми. Они даже, наоборот, все время его использовали. И его жена тоже только его использовала. Вайнётер смотрел на госпожу Адомайт с большим удивлением. Она все больше запутывалась. Она: он иногда делал вещи, лишенные всякого основания, это касалось и его недвижимости. Особенно что касалось его недвижимости! Ведь он владел целым домом! Это же нужно понимать. Вайнётер: он вес же был бы очень признателен, если бы она наконец перешла к главному пункту, его время не бесконечно. Госпожа Адомайт: ну хорошо. Себастьян ведь оформлял все юридические сделки у него, не так ли? Вайнётер: все может быть. Но по этому поводу он ничего конкретного сказать не может, на то он и нотариус. Неужели они пришли именно за этим? Она: почему он ничего не может сказать? Ведь, в конце концов, речь идет о ее брате. Значит, это и ее касается. Он: нет, ему очень жаль, но в его компетенцию входит соблюдение служебной тайны. Обращаясь к обоим: вы же не думаете серьезно, что можете вот так запросто заглянуть в документы. Вы даже не узнаете от меня, есть ли такие документы, любезная госпожа Адомайт. Если вы не имели доступа к рукописным вариантам, содержащим сведения, не подлежащие разглашению, значит, предположительно эти документы не имеют к вам никакого отношения. Совсем никакого, спросила госпожа Адомайт. По-вашему, меня это никак не касается? Мой собственный брат, вообще целый родительский дом никак меня не касается? Меня, меня… вскричала госпожа Адомайт. Но тут же вдруг и умолкла. Не прошло и двух минут, как она уже была на улице и села в разгневанном состоянии в грузовичок, чтобы вернуться в трактир…

Визнер был после полудня в таком возбуждении, можно сказать, эйфории, что в беспокойстве бегал туда-сюда по улице. Его охватило странное чувство ожидания чего-то. Он почти наверняка был уверен, что что-то должно произойти, правда, не мог сказать, что именно. Он чувствовал себя так, будто должна резко смениться погода или, может, как раньше перед летними каникулами. Неожиданно ему повстречалась Ута. Несмотря на то что она очень спешила, он завел с ней разговор, очень приветливо и даже в какой-то мере ласково. Слова так и слетали с его уст, свободно и непринужденно. Он рассказал ей, как они целую ночь праздновали во дворе у Буцериуса, о костре и людях вокруг него, о тех, кто приходил и уходил, обо всех, кроме Кати Мор и Гюнес, не упомянув обеих ни словом. А что это ты в таком восторженном настроении, спросила Ута. Почему восторженном, спросил он, ни в каком он не в восторженном, а просто так. Хотя, конечно, может, и в восторженном, все дело в том, что не может же он вечно предаваться мрачным мыслям, а насколько ей известно, все последние дни его одолевали только мрачные мысли, но теперь это все в прошлом, он, впрочем, все время хотел позвонить ей, но как-то не получилось. Она: а зачем ты хотел позвонить мне? Он: а почему бы и нет? Хотел позвонить, и все тут, что в этом такого? Ута посмотрела на него очень недоверчиво. Он еще раз заверил ее, что действительно хотел позвонить, но зачем, точно объяснить не может. Ута сказала, она его не понимает. Ничего удивительного, подхватил Визнер и как-то странно рассмеялся, он и сам себя не понимает, а сегодня еще меньше, чем когда-либо. Ута сказала, ей непонятно, что это означает. Тут Визнер заметил, что для нее он действительно разговаривает странно и непонятно, и был рад, что Ута спешила и бессмысленный разговор можно было прервать. Ей надо идти, она условилась о встрече, сказала она. Да-да, это он вполне понимает, сказал Визнер, условленная встреча. Он не станет ее задерживать. Она недоуменно посмотрела на него. В этот момент она была особенно неприятно поражена. Визнер нашел это более чем странным. Что это с ней? Вроде ведь не произошло ничего особенного? Или я чего-то не заметил? Нет, сказал он себе, я действительно не давал ей никакого повода для волнений, на сей раз действительно нет. Но Ута посмотрела на него и только покачала головой, словно он только что свалился с другой планеты. Она ждала, что он еще что-нибудь скажет, но он больше ничего не сказал, и прежде всего, по той причине, что сказать ему было нечего. Ута молча резко развернулась и ушла. Он постоял какой-то момент, словно громом пораженный, но потом тут же забыл о случившемся, и его вновь заполнили романтические ожидания, усиливавшиеся с каждой минутой, но никак не связанные с Утой Бертольд. Потом он вдруг обнаружил, что его бывшая подружка все еще тут. Она отошла от него всего на несколько шагов и, стоя на тротуаре, наблюдала за ним. Он улыбнулся. Потом он увидел в ее глазах слезы. Она снова подошла к нему и взяла его за руку. Ее рука показалась ему абсолютно чужой, такого прежде никогда не было. Даже к своей собственной руке он и то испытал отчуждение. И очень удивился, что это все-таки его рука. Сначала он ничего не понимал, что говорила Ута. Антон, сказала она, мне непременно нужно, чтобы ты пришел на пикник, слышишь меня? Обязательно приходи на пикник к твоему отцу, мне надо что-то сказать тебе, это важно… То, что я хочу сказать тебе, очень важно, ты слышишь меня? От гнева она почти кричала, потому что видела, что Визнер совершенно отсутствует и не слышит ее. Я приду туда в пять и буду ждать тебя, но не больше часа, слышишь меня? Ты понял? Визнер сказал, конечно, он все понял, чего тут не понять, она придет попозже на садовый участок у реки и ей надо ему что-то сказать, он все прекрасно понимает. Но только он, Визнер, не понимает, что все это значит. Если ей надо ему что-то сказать, почему, спросил он, она не может сделать этого сейчас и здесь. Ута отрицательно покачала головой и оставила Визнера одного. Он удивленно поглядел ей вслед. Следующие два часа он провел вместе с Куртом Буцериусом и разными другими людьми, и при этом самым привычным образом для праздничного дня. Они перемещались из одного трактира в другой, от одной пивной стойки к следующей и выпили очень даже прилично. Без четверти пять Визнер и Буцериус появились на садовом участке, взяли по бутылке пива и уселись на легкие пластмассовые стулья. Оба они все время о чем-то шептались и каждые пять минут разражались громким смехом. Некий булочник, школьный товарищ Георга, особенно часто оказывался жертвой их язвительных насмешек, хотя немало досталось и отцу Визнера, стоявшему у гриля в нижней рубашке и спортивной кепочке на голове. Про булочника они сказали, что этот человек решил когда-то в своей жизни заделаться пекарем, решил просто так, ни с того ни с сего, и с тех пор так и встает каждый день в четыре утра и возится с тестом, а все потому, что с самого начала в нем засело желание стать пекарем, и ничего больше. Днем он стоит у себя в булочной и продает, не переставая всем улыбаться, то, что сам и напек. И оба опять закатились от смеха, найдя все это смешным и очень остроумным. Он презирает такие профессии, сказал Визнер и демонстративно откупорил еще бутылку пива. Эти люди — ничто, дальше своего ремесла они ничего не видят. Эй ты, Ничто, крикнул он вдруг булочнику (того звали Бернд Хензель). Хензель не отнес этого окрика на свой счет или просто его не слышал. Эй, Ничто, алло, снова крикнул Визнер. Хензель опять не прореагировал. Ну, собственно, это совершенно логично, сказал Визнер. Ничто и есть ничто, даже ничего не слышит. Эй, Ничто, привет, Ничто Хензель, приветствуем тебя, крикнул Визнер, и тут Хензель посмотрел в их сторону. Визнер сделал булочнику приглашающий жест рукой, в которой держал бутылку, как бы показывая ему, что тот должен подойти, выпить с ними или хотя бы чокнуться. И в самом деле булочник отделился на время от своей компании и подошел к Визнеру с Буцериусом.