Весть о случившемся распространилась молниеносно, но слов сочувствия было мало. Зато скоропалительно возникла теория, что этот инсульт только и мог случиться по причине особыхотношений фрау Штробель с умершим Адомайтом. Но поскольку такие отношения оценивались не иначе как конфуз и даже мерзость, одним словом, как нечто такое, на что не способна ни одна разумная и порядочная женщина, то, естественно, и в самом инсульте усматривали нечто, что никогда не случилось бы с приличной особой. Этот инсульт явился, по их мнению, совершенно неуместным выражением симпатии к умершему, выходит, она хотела этим сказать, что хочет умереть вслед за ним. Но какие у нее на то были основания? Она что, нечто особенное? Это она-то, всего лишь самая обыкновенная уборщица! Если бы она вела приличествующий образ жизни, то и конца такого бы не было! При этом все забывали, что до того фрау Штробель никогда никому не давала повода сомневаться в ее порядочности. В конце концов, никто из них даже не знал, каковы были истинные отношения между нею и Адомайтом. В это утро про обоих старых людей рассказывали жуткие непристойности, и притом так гладко, как по писаному, каждый из рассказчиков говорил другому, что слышал от одного то-то и то-то,а сам он лишь передает то, что слышал, и никакой ответственности за это не несет. В это было трудно поверить, но непритязательная фрау Штробель за несколько часов превратилась в глазах общественности в точно такую же заносчивую и самонадеянную особу, каким был для них Адомайт, и при этом исключительно только по причине хватившего ее удара. Создавалось даже такое впечатление, что и самого инсульта-то она как бы недостойна,позволяет себе слишком много, такие, как она, на это и прав-то не имеют. Говорят, что господин Мунк, услышав в середине дня про инсульт, сказал: гордым быть — глупым слыть. Племянник соседки нашел фрау Штробель на кухне, она лежала на полу, на голове зияла рана, видимо, она ударилась о край стола. Она лежала как одеревеневшая, в странной скрюченной позе, и неотрывно глядела на оконные занавески. Похоже, много часов, сказал племянник, потому что вся окаменела и не могла двигаться. В этом взгляде сосредоточилась ее воля к выживанию, заявил потом с уверенностью племянник, она вся сконцентрировалась на этих занавесках, дожидаясь, что кто-то ее найдет и тогда она выживет. Это была, конечно, всего лишь экстравагантная теория племянника (он славился подобными выспренними заявлениями). Врач во Фридберге считал, женщина находится в абсолютно деморализованном состоянии, и по его впечатлению, в ее теле нет даже малейших признаков воли к жизни. Но племянник соседки навязчиво распространял повсюду свою версию с занавесками, поскольку это была его собственная идея, и он был горд ею, так что потом еще принялись язвительно комментировать ее неотрывный взгляд, направленный на занавески, усматривая в этом крайне необычное и странное поведение старой женщины, ни сном ни духом не ведавшей об этих причудливых интерпретациях и никогда не дававшей повода ко всему тому, что про нее сейчас говорили. Можно было услышать даже такое, что старый Адомайт с самого начала, то есть с пятидесятых годов, когда выкинул сестру из дому, кое-что сотворил со Штробель,правда, дальше намеков дело не шло. Между Адомайтом и Штробель с самого начала была полная ясность, утверждали злые языки, но и в этом случае никто в детали не вдавался, все ограничивались одними лишь образными выражениями. Племянник соседки и здесь отличился, в течение всего утра он озвучивал все новые и новые инсинуации и намеки, распространяя недостоверную информацию, будь то услышанное им от кого-то лично или выдуманное им самим, и все ради придания себе особой важности. Все, кто в это утро собрался в конторе Вайнётера, понятия не имели о случившемся.

Значительная часть из фигурировавших до сих пор персон явилась к нотариусу, числу собравшихся подивился даже сам Вайнётер. Все они объявились там по самым разным причинам. Присутствие госпожи Жанет Адомайт в качестве сестры покойного было более чем естественным. Вся ее свита прибыла, конечно, вместе с нею, то есть Моры и господин Хальберштадт. Катя тоже появилась, хотя ее интерес объяснялся отнюдь не предстоящим оглашением завещания, а исключительно самим этим сборищем и особенно поведением ее бабушки. Фрау Новак тоже присутствовала, хотя ее перед этим подвергли обработке, уговаривая не светиться в конторе нотариуса, Сначала от нее скрывали назначенный час сбора, но когда она его все-таки выведала, то с утра пораньше, в шесть часов спозаранку, в зале, где завтракали постояльцы, госпожа Адомайт устроила ей грандиозный скандал. Почувствовав себя оскорбленной, фрау Новак разъярилась по-настоящему, так что объединенное семейство Адомайт — Мор, включая Хальберштадта, в большом расстройстве выпило по чашке утреннего кофе и затем в полном молчании отправилось к нотариусу, причем фрау Новак с триумфом уселась рядом с водителем и не уставала нахваливать свежий и здоровый воздух раннего утра. А у госпожи Адомайт разыгралась, конечно, по причине раннего вставания жуткая мигрень. Шоссау и Шустер тоже пришли в нотариат. Фрау Штробель, естественно, не было, и все ждали ее появления довольно долго, поскольку она была приглашена персонально. Священник Беккер тоже присутствовал, по никому не известным причинам он исходил из того, что это отвечает воле покойного. Хотя его, как и многих других, никто сюда не звал. В процессе сбора участников предстоящего мероприятия появился странным образом даже бургомистр. Это было связано с тем, что госпожа Адомайт по частной договоренности провела накануне несколько часов в ратуше, и бургомистр, очевидно сильно потрясенный появлением столь светской и, судя по всему, могущественной в финансовом отношении дамы, тут же пригласил ее на ужин с членами магистрата. В момент оглашения документа, составленного Адомайтом, бургомистр в основном держался вблизи госпожи Адомайт, похоже было, что он без памяти втюрился в эту дамочку, но не хотел, чтобы это заметили другие (почти сорок лет он состоял в браке с дочкой кровельщика из Остхайма). Помимо названных персон здесь присутствовали также господин Рудольф, господин Мунк и супружеская чета Мулат, Шоссау объяснял себе появление Рудольфа и Мунка главным образом их любопытством. Рудольф проявил тогда высокомерное презрение к умершему и просто хотел посмотреть, как это все будет выглядеть, когда такой тунеядец, как Адомайт, не плативший даже взносов в пенсионную кассу, передает что-то по наследству. Вероятно, предполагал Рудольф, речь пойдет о его долгах. Господин Мунк был здесь просто потому, что жадно ловил любую информацию, чтобы потом где-нибудь в разговоре в кругу собутыльников ввернуть хлесткое словечко. (Ради этого он встал сегодня в пять утра, потому что у него бывали по утрам проблемы со стулом, ему требовалось время для разгона, как говорила его жена, и он проводил его в клозете за чтением «Вестника Веттерау».) Что касается четы Мулат, то у Шоссау вообще не было никаких объяснений, что побудило их прийти сюда в такую рань, особого интереса к Адомайту они вроде никогда не проявляли. Все эти люди выстроились переддомом нотариуса около семи часов утра. Вайнётер смотрел на них сверху из окна с некоторым испугом, не веря глазам. Он тотчас же отдал своей экономке, которую специально вызвал на это утро, распоряжение внести в столовую дополнительно стулья, а обеденный стол сдвинуть к стене — официальное помещение его нотариальной конторы было слишком мало для такой толпы. Экономка сварила кофе и подала также минеральную воду, когда все ожидающие набились в комнату. Некоторые из них даже не поздоровались с нотариусом, впечатление было такое, что они пришли сюда как в театр. На их лицах явно было написано предвкушение спектакля. Дамы и господа, громко обратился к ним от задней двери Вайнётер, уверяю вас, здесь достаточно места, хватит всем. Но так как каждый, что совершенно понятно, хотел непременно сидеть рядом с кем-то из интересующих его лиц, возникла толчея. Шустер, Шоссау и Катя Мор стояли обескураженные, прижавшись к стене, и наблюдали за происходящим. Они так и останутся там стоять в течение ближайшего получаса.

Мы здесь все в полном составе, спросил Вайнётер. Более чем, с восторгом откликнулся господин Мулат и от радости хлопнул себя по ляжкам. Мунк: нет! Гайбель отсутствует. Чей-то голос: а он собирался прийти? (Голоса с разных сторон:) а кто такой этот Гайбель? Его сосед. А он что-нибудь получит? Здесь никто ничего не получит! Где ничего нет, там и получать нечего! Как нажито, так и прожито! Из нета ничего не выкроишь! в ответ каждый раз раздавались восторженные аплодисменты. На лицах супружеской четы Мулат отражалось глубокое удовлетворение, они пришли сюда не зря. Они тоже хлопали в ладоши. Прошу вас не отвлекаться, господа, сказал Вайнётер. У меня в руках явочный лист, я зачитаю фамилии. По рядам пронесся недовольный шум. Что еще за лист, послышались голоса. Откуда он взялся? А что, тем, кого не будет в списке, придется уйти? Вайнётер: некоторых лиц я пригласил и хотел бы теперь проверить, кто из них явился. Дамы и господа, прошу на несколько минут тишины. Никто не должен будет покидать помещение, остаться может любой (аплодисменты), я просто хочу выяснить, здесь ли те, кто обязательно должен быть тут. (Голоса:) ну, читайте тогда свой список! Господин Вайнётер принялся читать. Госпожу Жанет Адомайт я вижу среди присутствующих, приветствую вас, очень рад вас видеть, мы еще вчера удостоились этой чести. Госпожа Адомайт слегка склонила голову и любезно посмотрела на нотариуса. Госпожа Мор, племянница завещателя, тоже здесь. Господин Адомайт… Господина Адомайта нет, как я вижу. Но он собирался прийти, я вчера с ним разговаривал. Мунк: он наверняка еще в пути. Рудольф: на 455-й дороге пробка. Ну хорошо, сказал Вайнётер, тогда вам, вероятно, придется подождать, поскольку речь идет о сыне, и он, предположительно, не последняя фигура в этом деле. Мунк: да он все равно ничего не получит. Именно он и не получит! (Шум в столовой.) Вайнётер: прошу воздержаться от подобных замечаний, они неуместны. Рудольф: но, в конце концов, существует обязательная доля наследства. Вайнётер: это и ребенку известно. Но он не понимает, к чему весь этот разговор. Он лучше продолжит дальше по списку. Господин Шустер, доброе утро, господин Шоссау, также здесь. Фрау Штробель… Здесь ли фрау Штробель? (Голоса:) Штробель? А почему именно Штробель? Что ей здесь делать? Тут же все принялись бурно обсуждать, кто-то вскочил с места, начал размахивать руками, доказывая что-то своему противнику и давая разъяснения по поводу фрау Штробель. Только еще этого не хватало, чтобы и ей что-то досталось! Вдруг раздался звонок в дверь, все мгновенно утихли. Экономка открыла, и на пороге показалась группа вновь прибывших. Их было шесть или семь человек, возбужденно споривших друг с другом, среди них стояли Карл Рюль и Вилли Кун, последний с красным лицом, от него сильно разило пивным духом, здесь же находились фрау Рудольф и фрау Рор, жена владельца слесарной мастерской. Пришлось внести еще несколько стульев, священник Беккер, молча сидевший до того рядом с фрау Новак, задумчиво встал и присоединился к стоявшим у стены Шоссау и дочери Моров, с одной стороны, чтобы освободить место для других (его тут же заняла фрау Рор), с другой, очевидно, чтобы дистанцироваться тем самым от всего происходящего. Что, Штробель, тут же крикнула со своего места фрау Рор. Еще чего! Эта дармоедка! Она все делала с расчетом,в дальновидности ей не откажешь, та еще штучка, у таких всегда все с дальним прицелом! Выкрикивая это (впрочем, никто толком не понял, что скрывалось за словами «все делала с расчетом», хотя, по правде, это мало кого волновало), фрау Рор воинственно размахивала в воздухе сумочкой, словно собираясь кого-то убить. Все увиденное и услышанное пробудило в Шоссау ощущение, что собравшиеся с давних пор никак не могли дождаться подобного момента в конторе нотариуса. Вайнётеру пришлось повысить голос. Прошу всех сесть и соблюдать тишину, в противном случае мне придется немедленно прервать процедуру и выставить всех за дверь! Мгновенно воцарилась полная тишина. Я констатирую, сказал господин Вайнётер, фрау Штробель отсутствует. Не знает ли кто, почему? Все молча отрицательно покачали головой и пожали плечами. Священник Беккер, вы здесь, я вас уже видел и очень рад этому, поскольку пытался вчера препроводить вам приглашение, но, к сожалению, вы оказались недосягаемы по телефону. Вы были относительно близки с покойным господином Адомайтом. (По рядам опять пронесся шум.) Итак, с явочным листом покончено, подведем итоги: господин Адомайт-младший и фрау Штробель отсутствуют, сейчас, как вы можете видеть на часах, без малого половина восьмого, я предлагаю, мы ждем еще четверть часа и затем приступаем к делу. С этими словами Вайнётер покинул помещение. Все поднялись со своих мест. Они были не в состоянии понять, зачем это промедление. Кто-то сказал, мы, причем все, пришли вовремя, так почему мы должны кого-то ждать? (Другой голос:) мы ждем Штробель. (Всеобщее возмущение:) Штробель? С какой это стати именно ее? Какое ей дело до всего этого? Некоторые же из присутствующих откровенно развлекались происходящим, их настроение с каждой минутой улучшалось. Им доставляло истинное удовольствие, что все вынуждены были ждать именно эту презираемую собравшимся обществом особу Штробель, что придавало спектаклю особый колорит. Все оживленно дискутировали друг с другом, закуривали кто сигареты, кто сигары. Никто даже не заметил, как в дверь снова позвонили, и на сей раз среди остальных появился собственной персоной бургомистр, тут же присоединившийся к госпоже Адомайт и осведомившийся, в чем причина общего волнения. Госпожа Адомайт: ждут фрау Штробель. Бургомистр: кто такая? Госпожа Адомайт: речь идет о домработнице, Эльзе Штробель, проживающей по Фауэрбахер-штрассе. Фауэрбахер-штрассе, двести двадцать, тут же выдал справку Хальберштадт. Ах, вот как, сказал бургомистр. И почему все ждут эту фрау Штробель? Об этом вам лучше спросить у нотариуса, крикнул полупьяный Вилли Кун. Бургомистр: да… но он, право, не понимает. Кун: ай, да все из-за наследства. Глядишь, ей что-нибудь да достанется, а ее все нету и нету. И может получиться большой курьез. Бургомистр: да, это правда. Что-нибудь уже известно? Завещание вскрыли? Вилли Кун: нет. Оно лежит… он точно знает… В запечатанном почтовом конверте, заклеенном самим Адомайтом, там наверху, заперто в комнате в письменном столе, нотариус еще не брал его в руки и, скорее всего, именно сейчас достает его оттуда. Стандартный почтовый конверт форматом DIN A 5. Он все точно про это знает. Даже знает, что лежит внутри. Ах, произнесла госпожа Адомайт с большим удивлением, как это вам удалось все разузнать? И Карл Рюль тоже с не меньшим удивлением поглядел на своего спутника. Как я это узнал, весело спросил Вилли Кун и окинул всех стоявших вокруг глазами, полными азартного блеска. Ха, как мне удалось разузнать, да это проще простого… мне всегда, все удается узнать, потому что… Неожиданно он вперил глаза в пол и задумался. Мне удается все узнать, потому что… потому что я кое-что в этом смыслю. Что именно, спросил Рюль. Соображать надо, думать, а я это могу, а то как же! Вы ведь тоже сюда заявились, потому что соображаете, что к чему! Все, кто слышал эту тираду, тут же отвернулись от пьяного. Вновь раздался звонок. В дверях появился сын покойного. Люди немного расступились, чтобы дать ему войти. Сын пришел, послышались голоса: посадите его на первый ряд! Теперь можно начинать. Но фрау Штробель все еще нет. Ну и что? Мы больше не будем ее ждать, да и четверть часа уже давно прошло. Что тут случилось, спросил сын, которому понадобилось какое-то время, чтобы сориентироваться и оценить настроение собравшихся. Фрау Рор: видите ли, мы должны дожидаться фрау Штробель. Ее пригласили, а она не пришла. Сын: но если уважаемой Штробель все еще нет, ей надо просто позвонить. Все удивленно посмотрели друг на друга. А ведь действительно. Надо позвонить. Где тут телефон? в этот момент открылась дверь, ведущая из конторы, и показался нотариус Вайнётер. Дамы и господа, сказал господин Вайнётер, в этом нет никакой необходимости. Я уже звонил туда десять минут назад, но к телефону никто не подошел. И поскольку путь от Фауэрбахер-штрассе до моего офиса занимает меньше десяти минут, приходится исключить тот вариант, что дама находится в пути, тем более что я высылал ей навстречу, до угла этой улицы, свою экономку. К сожалению, нам придется зафиксировать отсутствие фрау Штробель. (Опять раздались голоса:) ну, наконец-то! (Еще чей-то возглас:) пусть катится куда подальше! (Общий смех.) Чтоб ее удар хватил! (Бурное веселье.)

С испугом на лице и печатью стыда нотариус взглянул на священника, по-прежнему стоявшего в углу и безмолвно взиравшего на свою паству. Священник осыпал себя в этот момент упреками, что своими словами, обращенными к молящимся во время литургии, подогрел тогда истеричное настроение относительно усопшего. Все это представление здесь, у нотариуса, воспринималось им теперь как запоздалая демонстрация того, на чем настаивал всю свою жизнь Адомайт, критически отзываясь о его пастве из Нижнего Флорштадта. Тихо, крикнул Вайнётер, он просит полной тишины и настоятельно требует от всех присутствующих занять свои места. Опять возникла толкотня, но тем не менее для сына и его жены передние места оставили свободными. В результате все разместились следующим образом: в первом ряду с самого края сидел господин Хальберштадт и очень внимательно изучал нотариуса. Рядом с ним сидела фрау Новак и с презрением глядела на присутствующих. По правую руку от нее занимала место фрау Рор, красная от напряжения, как спортсменка на старте. Рядом с ней, печальный и погруженный в себя, сидел сын умершего, казалось, он вообще ничего не понимает и не в состоянии даже уяснить, как такое может быть, что его отец мертв, и что это, собственно, значит, и как нужно теперь себя вести. Его жена смотрела совсем в другую сторону. Рядом с ними восседал господин Мор, все еще в дурном расположении духа из-за случившегося спора, но делавший заметные усилия, чтобы не подавать виду. Он перекинул ногу на ногу, скрестил руки и все время следил за своей позой, чтобы выглядеть импозантно. Госпожа Жанет Адомайт сидела рядом с ним, вся в черном, с маленькой шляпкой на голове и небольшой черной вуалью. Ее взгляд, обращенный на нотариуса и иже с ним, был сама любезность. На крайнем стуле в этом ряду разместилась фрау Мор. Все менее важные участники сегодняшнего действа располагались позади них, разбившись на разные группки, и всё никак не могли успокоиться. Я перехожу теперь к вышеозначенному документу, сказал Вайнётер. Этот документ, чтобы выразиться покороче, попал в мои руки при следующих обстоятельствах. Умерший вручил мне его лично в начале прошлой недели (полные заинтересованности возгласы удивления пронеслись по задним рядам, хотя для этого никакого повода не было), притом в запечатанном виде, снабдив его указанием, что я должен вскрыть этот конверт и прочитать написанное вслух, непременно доведя его содержание до сведения общественности, что означает, я обязан выступить сейчас публично, хотя господин Адомайт, возможно, думал только о некоторых своих немногочисленных родственниках… но теперь это уже все равно. Тишина, пожалуйста! Дамы и господа, прошу соблюдать некоторое время полную тишину! Вилли Кун встал и громко заявил, нотариус должен наконец вскрыть конверт и прочитать, что там написано. Вот именно, сказала фрау Рор, именно так, она все время говорит об этом. Вайнётер: нет, сначала я должен был сообщить присутствующим, что это за послание и как оно оказалось у меня, поскольку, например, господин Адомайт, сын умершего, вообще ничего не знал об этом послании, а как раз именно он имеет полное право знать заранее все, что касается этого документа и связанных с ним обстоятельств. (Упомянутый взглянул на присутствующих весьма неуверенно.) Назначенный для вскрытия конверта час, в который мы все здесь собрались, объясняется тем, что господин Адомайт дал мне указание вскрыть его послание, какие бы на то ни были причины, на второй день после его похорон в семь часов утра и зачитать его вслух. Фрау Рудольф: но, между прочим, уже без четверти восемь. (Шум по рядам.) Вайнётер сделал на мгновение глубокомысленное лицо и объявил: я вскрываю конверт. Наступила гробовая тишина. Господин Вайнётер взял в руки нож для разрезания бумаги, проткнул им конверт и вспорол его. Из конверта он вынул сложенный вдвойне листок бумаги в клеточку. Вайнётер сначала рассмотрел его, потом развернул, запись была сделана только на одной половинке листа. От руки, сказал он. Рукой написано, ага, ясно, тотчас же разнеслось эхом по рядам. Вайнётер прочитал вслух следующее. Дата: 19 мая, то есть последняя суббота. Себастьян Адомайт, Нижний Церковный переулок, Нижний Флорштадт, последняя воля… Хм, видите, это все-таки завещание, воскликнул кто-то. В комнате опять стало шумно. В задних рядах убеждали друг друга, что речь действительно идет о завещании. И только после этого снова воцарилась тишина. Текст длинный, спросил Хальберштадт. Вайнётер посмотрел на него: нет… с чего бы?… здесь всего одна фраза. И эта информация тут же шепотом передалась от соседа к соседу, кое-кто был сильно разочарован по поводу того, что послание, по-видимому, не содержало никаких оскорблений, отъявленных проклятий или других выражений враждебности, одним словом, никакой сенсации, ради чего многие и прибыли сюда в такую рань. Что, всего одна фраза? И столько шуму из-за одной фразы? Да не может такого быть, всплеснула руками фрау Рор, чтобы там стояла всего одна фраза! Вайнётер молча направил на нее свой взгляд, потом посмотрел па текст и прочел следующее: Завещаю в случае моей смерти дом по Нижнему Церковному переулку, 15, вместе со всем имуществом моему сыну. За исключением: платежи, связанные с икс-контрактом(далее шло обозначение роли нотариуса и его функции), на которые я до сих пор не предъявлял притязаний, завещаю, включая все проценты, в том числе и сложные, моей экономке госпоже Эльзе Штробель, проживающей по улице Фауэрбахер-штрассе, 220, Нижний Флорштадт.Как, простите? Это все-таки две фразы! И как прикажете это понимать? Непонятно, мы не понимаем! Вайнётер: в самом деле'две фразы, но это совершенно безразлично… И пока все шумно обсуждали, что все это значит, притом, что первую фразу поняли, естественно, все, а вторую, судя по ситуации, не понял никто, госпожа Адомайт резко встала. Она была белой как мел. Это подло, проговорила она, заикаясь… подло! Он не мог так с ней поступить. Он ведь никогда не претендовал на эти платежи! Она внезапно замолчала и взглянула на Хальберштадта. Тот только передернул плечами. Сделать ничего нельзя, сказал он. В ответ госпожа Адомайт тут же покинула помещение.

Спокойно, спокойно, сказал нотариус, но сдержать бурю возмущения было уже не в его силах. Кричали все. Он все отдал Штробель, как и предсказывали, видали! Но что он ей завещал, что? Все полагающиеся ему платежи! Да что это значит, какие еще платежи? Как это понять, на что он до сих пор не притязал? Никто ничего не понял, даже бургомистр и тот был поставлен в тупик, понимая только одно, что данное завещание, очевидно, причинило уважаемой даме большую неприятность. Нет, госпожа Адомайт такого не заслужила, сказала фрау Рор, это все злобные выходки старика, он на всех злился и ненавидел собственную семью, этот осквернитель рода. Она вскочила и в сильном возбуждении покинула нотариат, как, впрочем, и остальные. Шоссау, Шустер, Катя Мор и священник Беккер тоже вышли из комнаты, остановились, однако, в передней, беспомощно глядя друг на друга. Фрау Новак прошла мимо них к двери, все время повторяя, отвратительно, как все это отвратительно! в столовой несколько мужчин взяли нотариуса буквально в кольцо, это были Мунк, Рудольф, Мулат, Кун и Рюль, желавшие знать, что все это значит и почему вообще разгорелся такой сыр-бор из-за какой-то непонятной фразы, но господин Вайнётер не захотел ввязываться ни в какие разговоры, заявив, спектакль окончен и он свое дело сделал. Госпожа Адомайт взяла себя тем временем в руки и, подхватив Валентина Хальберштадта, быстро покинула поле боя. Катя Мор крикнула тете Ленхен в спину, что проводит ее до пансиона, но тетя Ленхен была в большом возбуждении и только лишь сказала, ей еще позавчера вечером было бесконечно жаль эту фрау Штробель. Супруги Мор прошли следом за ней. А в передней Вилли Кун уже произносил пространную и совершенно путаную речь о том, что означала вторая фраза завещания, которая, по его заверениям, была ему абсолютно понятна. Он только все время слегка переделывал фразу и под конец совершенно исказил ее, так что его никто не захотел больше слушать, и экономка нотариуса просто выставила его за дверь. Через несколько минут в доме нотариуса не осталось ни души… У Курта Буцериуса с самого утра было плохое настроение и страшно болела голова. Около девяти часов он вошел в мастерскую и попробовал начать работать еще до прихода Визнера. Но он никак не мог сконцентрироваться и все время думал о посторонних вещах. В половине десятого Визнера все еще не было. Буцериус рассердился, срок сегодняшнего заказа был оговорен еще несколько дней назад. Он снова вошел в дом, принял таблетку от головной боли, опять сварил кофе и позвонил Визнерам. Мать Визнера сказала, она сегодня пока не видела Антона, он еще не спускался вниз. Она спросила, разбудить его или нет. Буцериус сказал, не надо. Потом он отправился в ванную, подставил лицо под струю душа и посмотрел на себя в зеркало. Он никак не мог понять, почему Визнер в последнее время постоянно впадал из одного настроения в другое. Он не мог объяснить себе эти перемены в нем. Иногда это его даже пугало. Почти ничего из того, что Визнер делал вчера, не поддавалось нормальному объяснению. Впрочем, он предпочел бы вообще об этом не думать. Он сильно помассировал пальцами голо, ву, выпил еще кофе и снова отправился в сарай. Наконец он почувствовал настоящий вкус к работе, и голова почти прошла. Яркие солнечные лучи приветливо заглядывали в ворота сарая, утро еще не было жарким, природа действовала на него живительно. Позднее, правда, он прикрыл ворота, потому что начиналась уже дневная жара. Буцериус зажег лампу, повесил ее на крючок и уселся перед одним из двух моторов у задней стенки сарая. Потом он включил приемник, сделал музыку потише, закурил сигарету и начал работать в отличном настроении, налаживая один из моторов. В углу по-прежнему стоял небольшой микроавтобус «фольксваген», все еще не на ходу, но сейчас Буцериус не хотел думать ни про автобус, ни про путешествие. Настроение его улучшалось с каждой минутой, он получал удовольствие от сигареты, с наслаждением вдыхал запах смазочного масла, даже свет лампы, казалось, создавал уют, он мурлыкал в такт песенкам, доносившимся из приемника. Немного погодя раздался стук. Открыто, крикнул он, не прерывая своего занятия. Полностью сосредоточившись на работе, он не обратил внимания на то, что ворота остались закрытыми. Даже забыл, что кто-то стучал… Но через несколько минут стук повторился. Буцериус нахмурил лоб, вытер о фартук руки и удивленно подошел к воротам, чтобы открыть их самому. Дневной свет был уже очень ярким и сначала ослепил Буцериуса. Но потом он различил, что в нескольких шагах от него стоит вахмистр Гебхард.

Привет, Курт, сказал вахмистр. Доброе утро, господин Гебхард, приветствовал его озадаченный Буцериус. Что случилось, он ищет его отца? Его отец должен быть в поле за тополиной аллеей, он уехал на тракторе, его там легко найти. В чем дело, говоришь? Гебхард задумчиво отступил па шаг и сдвинул слегка фуражку, очевидно, ему было жарко в полицейской униформе. В поле, где аллея, вот как… сказал вахмистр. Он, собственно, только что звонил в дверь, но ему никто не открыл. Буцериус: а никого нет, кроме него. Отец в поле, а мать ушла в лесок. Вахмистр: как, она уже там? А почему так? Буцериус: они сооружают там ларек, пекут вафли… они будут сегодня вечером продавать там вафли. Вахмистр, часто моргая, смотрел на него, очевидно, его тоже слепило солнце. Так-так, вафли, сказал он. Потом он с интересом огляделся, изучая внешний вид дома и сарая, словно что-то искал. Он, собственно, уже наслышан про его и Визнера мастерскую, сказал он. Его брат отдавал сюда в ремонт свою машину, по-моему, у него что-то было с проводом зажигания. Буцериус пожал плечами. Вполне возможно, хм, провод зажигания… может, куница перегрызла. Вахмистр: точно, он что-то говорил про куницу. А как давно, собственно, у него эта мастерская? Буцериус: да вот уже полгода. А почему он спрашивает? Что-нибудь не в порядке с мастерской? Вахмистр: и где находится эта мастерская? Он все осмотрел вокруг, даже объехал на машине вокруг подворья… Буцериус: здесь, вот в этом сарае. Они как раз перед ним и стоят. Хм, произнес полицейский и заглянул в ворота сарая. А Буцериус рассматривал тем временем полицейского. Вахмистр казался скованным, очевидно, он чувствовал себя сегодня неловко во дворе у Буцериусов, будучи знаком с его отцом много лет и состоя с ним в одной партии. Буцериус заметил также, что полицейский держит все время что-то зажатым под мышкой, какой-то листок бумаги, вложенный в прозрачную корочку, очевидно, список чего-то или смету, не то фамилии, не то колонки цифр, напечатанные на древней пишущей машинке на бумаге в клеточку… Буцериус задумался… Вахмистр: впрочем, он считает это дело явно притянутым за волосы, нисколько не реальным, да и речь идет не о подворье Буцериусов, а имеются в виду другие ремонтные мастерские. Буцериус: простите? Он что-то не понимает. Какие другие мастерские? Гебхард смотрел на него с обезоруживающей откровенностью (оба они по-прежнему стояли перед воротами сарая). Все остальные мастерские, включая фирменные. Сейчас по всем ним одновременно проводится проверка. Вот в эти дни. Во всем регионе. Половина его коллег в разъезде. Буцериус: а с чего это вдруг? Вахмистр пожал плечами. Это уж надо криминальную полицию спрашивать. Он обязан только сверить заводские номера моторов. Может, что связано с черным рынком, он не знает. Он только что был на Штаденер-штрассе в автосервисе Эрвина, тоже по этому делу. Буцериус: криминальная полиция, из-за моторов? (Ай-ай-ай, подумал он, дело дрянь.) Вахмистр: да с криминальной полицией всегда так. У них ведь как, сделать то-то и то-то, а почему именно так, нам никто не сообщает. Да нам и все равно. Сейчас от него он поедет прямиком еще в Райхельсхайм, там есть две мастерские, а потом снимет свою униформу и отправится на праздник в лесок. Одним словом, ревизия! Может, он все-таки заглянет одним глазком в его мастерскую, только чтобы взглянуть, без всяких формальностей. Без формальностей, повторил Буцериус. Само собой разумеется. Вот дерьмо так дерьмо, напряженно думал он. И безо всякого предупреждения! Они вошли в мастерскую, Гебхардснял фуражку, чтобы вытереть со лба пот, и зажал ее на время под мышкой. Потом полицейский упер руки в боки и с интересом огляделся. Значит, Якоб предоставил тебе свой сарай под мастерскую. Вероятно, в таком случае вам не приходится платить аренду за помещение. Буцериус только рукой махнул. Да для них это скорее как хобби, сначала надо посмотреть, что из этого получится. Так-так, сказал вахмистр. Я, впрочем, сразу предполагал, что нет никакой надобности заглядывать сюда, я это с самого начала знал, или, может, именно так и выглядит то логово, где проворачивают темные делишки? Оба засмеялись. А вот сзади, это тот самый микроавтобус, который вы ремонтируете? Буцериус: да, то есть нет. Они его, конечно, залатали, собрали по частям, он является их собственностью, но еще не на ходу. Они хотели отправиться на нем в путешествие… Гебхард: да, я слышал об этом, даже в газете читал. Вахмистр с интересом подошел к микроавтобусу, чтобы заглянуть через спущенное стекло в кабину водителя и увидеть все нутро. Буцериус впился зубами в палец и лихорадочно думал. Сейчас этот проклятый полицейский обратит внимание на два мотора, вон они лежат у задней стенки на козлах, неприкрытые и хорошо освещенные лампой. Потом он возьмет свой список с номерами и начнет их сверять и, естественно, обнаружит номера обоих моторов в списке, тут дорогой вахмистр Гебхард, пораженный в самое сердце, застынет на месте как столб. А мне тогда лучше сразу провалиться от стыда сквозь землю. Где он, этот проклятый список? Он ведь все время держал его зажатым под мышкой, а теперь его вроде как нет! Так где же он? Буцериус истерично задергался. Входя в сарай, он все еще держал его под мышкой… Так, а потом?

Буцериус быстро обернулся. И тут же увидел прозрачную корочку. Она лежала в трех метрах от входа па старом письменном столе. Да, он все помнит. Вахмистр положил ее туда как бы машинально, не осознавая, что делает, сразу, как вошел в мастерскую, когда снимал фуражку, чтобы вытереть пот. Сквозь прозрачную корочку Буцериус тотчас же увидел, что это действительно список заводских номеров, а именно номеров моторов. Буцериус сдвинул на прозрачную папочку лоснящиеся от смазочного масла тиски с зажатым в них чертежом, полностью скрывшим ее от глаз, полицейский все еще продолжал разглядывать микроавтобус. Буцериус: этот «фольксваген» полностью собран из частей, найденных на свалке, или почти полностью. Ну, электроника, это, конечно, нет, вся новая… а вот приборная доска тоже со свалки. Место свалки машин — настоящая кладовая, только надо набраться терпения. В этом и заключается весь философский смысл задуманного путешествия, они хотят сделать все своими руками. Все сами, так-так, сказал полицейский, отходя от автобуса и окидывая взглядом мастерскую, все ее закутки. Потом он подошел к письменному столу, осмотрел находившийся за ним стеллаж с папками-регистраторами. С интересом поглядел на чертеж, зажатый в тисках. Это схема соединений, речь идет об электрической схеме, сказал Буцериус. Вахмистр опять произнес «хм»… Он заглянул и в самый дальний угол мастерской, где свет был особенно ярким. Там я сейчас как раз работаю, сказал Буцериус. Регулирую зажигание. Это ведь моторы, спросил вахмистр. Да, конечно, ответил Буцериус, это моторы. Естественно, что это моторы, а что же он ожидал увидеть в авторемонтной мастерской? Гебхард внимательно посмотрел на него. Если честно сказать, то машины, он ожидал увидеть здесь в ремонте машины. Буцериус хлопнул себя по ляжкам и сказал, господину вахмистру следует получше присмотреться к мастерской, где же здесь место для целых машин? Машины стоят в другом сарае, там попросторнее, а здесь только моторы, так удобнее. Вот, пожалуйста, смотрите. Буцериус приоткрыл небольшую деревянную форточку, позволявшую заглянуть в соседний сарай, там действительно стоял автомобиль (правда, его собственный). Вахмистр Гебхард поднял обе руки, как бы оправдываясь, сказав при этом, он действительно ничего в этом деле не смыслит. Он только спросил, и все тут. Но раз уж тут есть моторы, то посмотреть их номера он, во всяком случае, обязан. Пожалуйста, сказал Буцериус, но только он должен учесть, что они все в масле и он может запачкаться. Нет-нет, сказал Гебхард и нагнулся над моторами. Буцериус осветил ему фонариком нужное место, чтобы вахмистр мог лучше видеть. Вдруг вахмистр задумался, потом выпрямился и оглянулся. Вы что-нибудь ищете, спросил Буцериус. Я, э-э, невнятно промычал вахмистр. Разве у меня не было только что… минуточку! Одну минуточку!.. Быть того не может. Вахмистр подбежал сначала к микроавтобусу, потом ощупал себя самого, после чего покинул мастерскую и бегом направился к полицейской машине, там он принялся что-то искать. Затем он снова вернулся в сарай и беспомощно огляделся. Я абсолютно уверен, что при мне был список. Ты его не видел? Список, лист бумаги, в такой прозрачной папочке. На бумаге в клеточку. Буцериус: что за лист бумаги? Вахмистр бегал взад-вперед. Черт побери, сказал он наконец, но это невозможно. Буцериус: он не понимает… Возникла какая-нибудь проблема с моторами, что у стенки? Вахмистр остановился и посмотрел на него. Нет, конечно нет. Дело в том, что у него явно нет списка с номерами моторов, который был при нем. Буцериус: ну, может, он лежит в его служебной машине. Вахмистр: нет, он уже посмотрел. Там его нет. Буцериус: ну, тогда, может, в бардачке? Вахмистр взглянул на него со вспыхнувшей надеждой и снова выбежал. Буцериус пошел вслед за ним. Это очень даже может быть, сказал вахмистр, как же он сам об этом не подумал… Он откинул крышку. В самом деле, здесь… минуточку, нет, это не он… нет, нету. Здесь списка тоже нет. Вот незадача, сказал Буцериус, это действительно неприятно. Вахмистр: но прежде всего непонятно. Где он мог его оставить? Буцериус сделал вид, что думает, потом сказал: а может, он забыл его в автосервисе Эрвина? Гебхард прищелкнул пальцами. Вот оно, воскликнул он. Конечно! Где же еще! Он точно знает, что в автосервисе список был при нем, они вместе обсуждали эту проблему, он показывал Эрвину список. Он его там на какое-то мгновение положил… кажется, на полку, если он не ошибается, да, и, возможно, он там все еще и лежит. Буцериус: но в любом случае такой же наверняка лежит в криминальной полиции. Гебхард нервно засмеялся и сказал, это уж точно. Буцериус: кто же в Веттерау посылает людей в Духов день проводить ревизию в авторемонтных мастерских? Точно, сказал Гебхард, они там, в криминальной полиции, все чужаки, не знают наших местных традиций, в этом и причина. Да и вообще, кто же тут у нас захочет мараться из-за каких-то «левых» моторов, на такое только идиоты способны, причем круглые идиоты! Вахмистр поспешно распрощался и уехал. Буцериус съехал по стенке сарая вниз и облегченно вздохнул. Затем вскочил, вернулся в сарай, отодвинул тиски и сверил номера. Так и есть. Оба мотора значились в списке. Как же так? И кактеперь быть, спрашивал он себя. Несколько минут он бегал по мастерской из конца в конец и мучительно думал, в полном тумане, никакой ясности, не зная, за что зацепиться. Затем он направился в дом и снова позвонил Визнерам. На сей раз мать ответила, Антон вообще не ночевал эту ночь дома. Буцериусу это показалось очень странным. После разговора с матерью Визнера Буцериус позвонил N**** в ***хайм и сказал, что моторы надо срочно забрать, сам он не сможет от них избавиться, потому что он один. Нет, он не знает, где его напарник. Полиция проводит ревизию всех мастерских. Через полчаса, отец Буцериуса все еще был в поле, во двор въехал фургончик и забрал моторы. Затем Буцериус засунул список назад в прозрачную папочку и положил ее снова на письменный стол в сарае, на то самое место, где ее забыл вахмистр. После этого он быстро ушел, чтобы найти Визнера.

В городе у него в какой-то момент появилось ощущение, что кто-то смотрит ему в спину, следит за ним. Он обернулся. На некотором расстоянии от него стояла Ута Бертольд и наблюдала за ним. Она помахала рукой. Ему показалось, что она машет откуда-то очень издалека. Такое его собственное восприятие показалось ему весьма странным. Он перешел на другую сторону улицы (перед мясной лавкой Тенгельмана), чтобы поприветствовать Уту. В этот самый момент ему вспомнился вчерашний пикник, где Визнер без конца общался с Катей Мор, а Ута в полной растерянности сидела на другом конце участка. Буцериусу стало не по себе. Сейчас она начнет говорить всякие гадости про Визнера или задавать разные вопросы. Но Ута только смотрела на него. Случилось что, спросил он, почему она ничего не говорит? А почему он так странно машет? И кто это вообще нормальным образом машет, стоя всего лишь на другой стороне улицы? Ну, так, чтобы веселее было, взял и помахал, как она. Но Ута не обратила на его слова никакого внимания. Да что случилось-то, спросил он ошарашенно. А что должно было случиться, ответила Ута, как эхо. Она… она просто увидела, что он бежит мимо, взяла и помахала ему… зачем, она не знает. У нее был такой вид, что у нее, того гляди, произойдет нервный срыв. Буцериус сказал, ему жаль, что они вчера вечером не поговорили на пикнике. Она: она даже не заметила, что он там тоже был. Он на самом деле там был? Тогда он видел ту девушку, эту незнакомку… Он: ее зовут Катя. Ута опять какое-то время не произносила ни слова. Потом она сказала, она только что разглядывала у Тенгельмана плакат с мясной тушей, просто так, стояла и не меньше четверти часа неотрывно глядела на куски мяса на плакате, может он себе такое представить и нормально ли это. Он: нет, это определенно ненормально. А что она хотела сказать вчера Визнеру? Она: она только хотела рассказать ему, что встречалась с Гюнес. Но теперь это совершенно безразлично. Теперь уже все совершенно безразлично. Буцериус произнес еще несколько успокаивающих слов о том, что все это одно сплошное недоразумение etcetera, но показался сам себе при этом смешным и неловким и потому вскоре ушел, чтобы продолжить поиски Визнера. Однако, кого бы он ни спрашивал, никто в течение последних двенадцати часов Антона Винера не видел. Он как сквозь землю провалился. Примерно в половине первого в гостиную залу трактира «Под липой» вышла госпожа Адомайт, села за столик, очень прямая, словно окаменевшая, и заказала чай. Кун, сидевший тут все время пьяный, попытался, разумеется, от своего столика, засвидетельствовать даме почтение в надежде выведать интересные подробности в деле о наследстве и узнать все детали, но госпожа Адомайт выразила к этому свое отношение тем, что никак на усилия Куна не реагировала. Она была занята исключительно чаепитием. В течение ближайшей четверти часа появились супруги Мор, потом фрау Новак, остававшаяся в полном одиночестве, и наконец господин Хальберштадт. Она тоже с ними поедет, заявила фрау Новак. Госпожа Адомайт даже не взглянула на нее. Нечего смотреть в сторону, сказала фрау Новак, она все равно с ними поедет. Она не позволит, чтобы ее лишили этого. Жанет Адомайт посмотрела на нее вполне приветливо, прямо-таки даже ласково, и сказала, но Хелене, если тебе так хочется, ты, конечно, можешь поехать, я, правда, не вижу зачем, а кроме того, не находишь ли ты, что это может отразиться на тебе, сама больничная атмосфера и все прочее? Но если это никак не скажется на тебе отрицательно (хотя сегодня день и так уже был достаточно напряженным, даже для меня, а я ведь почти на двадцать лет моложе тебя), то мы тебя, конечно, каким-нибудь образом доставим туда, в машине, возможно, найдется еще место, если мы все сдвинемся. Катя не поедет, вставил слово господин Мор. Ты, вероятно, договорилась с ней об этом, сказала госпожа Адомайт своей подруге. Та: никоим образом! И даже если бы Катя поехала, в машине все равно всем хватило бы места. Ведь только еще вчера было сказано, в машине хватит места для всех, что, собственно, и было причиной, так было заявлено вчера, почему вы приехали на этом грузовике. Ведь не из-за мебели же Адомайта приехали вы сюда на нем, это подозрение вы постарались вчера всячески рассеять. Все нервно смотрели на нее. Фрау Новак: а зачем вы вообще собираетесь в больницу? Что вам там надо? Госпожа Адомайт: а тебе что там надо? Фрау Новак: я не хочу, чтобы меня опять оставили с носом. Ведь сегодня утром вы тоже не хотели, чтобы я явилась на вынесение приговора, извини, что я такое говорю (ха-ха, как я могла сравнить это с вынесением приговора!), я хочу сказать, сегодня утром, по-вашему, я тоже не должна была присутствовать на оглашении завещания… Госпожа Адомайт: никто из нас тебе такого не говорил. Почему ты все время упрекаешь нас? Я просто не спросила тебя, поедешь ты в больницу или нет, потому что самым естественным образом исходила из того, что тебя это интересовать не может. Кроме того, я беспокоюсь о твоем пищеварении. Фрау Новак посмотрела на нее с возмущением. Что они ей приписывают? Все время одно и то же. Пищеварительный тракт работает у нее как часы. Но не говори, пожалуйста, так громко, сказала госпожа Адомайт, никому нет дела до того, как обстоят у тебя дела со стулом. Фрау Новак гневалась все больше. У нее со стулом все в порядке! Это просто неслыханное свинство, и что за цель при этом преследуется, ей тоже абсолютно понятно. Между прочим, не она громко завела речь о стуле, а сама Жанет Адомайт. Вечно она все выворачивает.