— Что за унылая пустыня, — вздохнул старший и, очевидно, более знатный из них. Ему было около шестидесяти лет. Пук белых как серебро волос, выбивавшихся из-под его круглой, войлочной дорожной шляпы, придавал еще более веса его благородной наружности. — Насколько хватает глаз, — продолжал он, откинув богато затканный золотом плащ и протянув вперед руку, — ни одного селения! Нигде, даже на горизонте, не видно ни башен, ни стен городских. Нет даже признаков жилья. Ни деревни! Ни избы! Ни пастушеской хижины! Ни деревца, ни даже кустика! Только степь, пустошь, болото! Что за пустыня это царство гуннов!

— Это правда, патриций, — заметил другой, печально качая головой (в голосе его слышался сдержанный гнев), — но ведь они сами превратили его в пустыню. Всего лишь несколько лет тому назад это была богатая, цветущая страна. Прекрасные города, красивые виллы, утопавшие в зелени хорошо возделанных плодовых садов и роскошных виноградников, — ведь почва здесь отличается плодородием, страна эта издавна славилась виноделием, — обширные поля, покрытые золотистыми волнующимися нивами. Это была римская область, заселенная народами великого готского племени: остготами, гепидами, ругами, скирами, которые искусно охраняли страну от вторжения других варваров и прилежно и превосходно возделывали ее. Сколько я ни ездил по белу свету, нигде не встречал лучших земледельцев, чем германцы. В городах селиться они не любят, они называют их волчьими ямами, обложенными камнем, в которых нет воздуха и свободы, но поля обрабатывают охотно и с успехом… Двадцать лет тому назад проезжал я по этой самой дороге в качестве посланника императрицы Пульхерии к королю остготов. Тогда совсем иною казалась эта страна! — Но с тех пор пришли гунны!

— Зачем однако эти гунны разрушают все, что даже стало их собственностью? кто знает, — вздохнул патриций, — может быть, навсегда! Зачем они все уничтожают?

— Потому что они должны, Максимин! Потому что они не могут иначе! Ведь это саранча!..

— Ужасный народ!

— А наши императоры вот уже несколько десятилетий подряд ласкают этих чудовищ, льстят им, делают их своими соседями. Раньше даже добровольно отдавали они им целые области. И для чего все это? Единственно для того, чтобы вытеснить германцев. — А ведь это значит — призывать волков в стадо овец, чтобы отогнать от него орла.

— Мне все еще странно, — сказал Максимин, — что я должен путешествовать по стране гуннов. Я — честный, благородный римский гражданин, не совершивший никакого преступления!

— А я, — улыбнулся его спутник, — еще больше тебя должен удивляться, каким образом очутился здесь на этом холме, вместо того чтобы там, в Византии, в уютном кабинете продолжать описание своих прежних путешествий. Вместо того, совсем против воли, я совершаю новое путешествие. И что это за путешествие! К Аттиле! Ведь его именем римские матери от Тибра до Босфора пугают своих детей! И кто знает, вернусь ли я когда-нибудь из этой поездки к своим запискам, свиткам и дневникам, которые в таком образцовом порядке лежат на полках моей библиотеки! Этот гунн уже очень многих послов, которые ему понравились, оставил у себя на всю их жизнь. Случалось, впрочем, что оставались у него и такие, которые ему не нравились. Но такие по большей части жили не долго, — полусмеясь, полусердито закончил он, сжав губы. Видно было, что он на все решился.

— Прости, друг Приск, — возразил патриций. — Это уж моя вина, если не будет окончена твоя книга о посольствах, столь высоко ценимая всеми образованными людьми в Византии…

— Да? Но во всей Византии таких ценителей только семнадцать. Оказалось только семнадцать человек, которые были настолько образованы, что не только похвалили, но и купили мою книгу.

— Если труд не будет окончен, если победоносному слову красноречивейшего оратора не суждено более раздаваться в Византии, я разделю его участь, все равно живой или мертвый.

— Но от этого моя участь не будет лучше, сенатор!

— Знаешь ли ты, как неожиданно состоялось предписание принять мне участие в этом посольстве, мне, до того времени не пользовавшемуся милостью при дворе?

— Да и мог ли ты, патриций, пользоваться милостью? Ты ведь оскорбительно честен! Тебя нельзя подкупить, а что еще хуже, ты сам не способен на подкупы. — Впрочем, неужели ты считаешь особой милостью это поручение, это посольство в логовище степного волка?

— О нет! Я прежде всего сделал духовное завещание. И кроме того решил, что друг Приск должен быть со мной. Иначе я умер бы от тоски во время этого длинного путешествия, от отвращения к одному из сотоварищей по посольству, от сознания общего несчастия, от беспомощности в этой мне совершенно неизвестной пустыне. Приск, этот желанный спутник всех послов, думал я, сведущ в языках, знает все страны, знает он и страну гуннов. Он пожалеет своих несведущих в языках друзей.

— И спасителя своей жизни и чести! — воскликнул с горячим чувством до сих пор сдержанный и рассудительный оратор, пожав руку сенатора. — Никогда я этого не забуду, как несколько лет тому назад этот образец всякой подлости, этот евнух Хризафий обвинил меня в измене. Он пытался подкупить меня, чтобы я донес императору о превосходных качествах нашего персидского наместника, его двоюродного брата, а так как я во время моего посольства в Персию убедился как раз в противоположном, то и не мог исполнить его желания. Тогда он выступил против меня с обвинением, будто я подкуплен персами. Немедленно бросили меня в темницу бессмертных.

— Почему ты называешь так государственную тюрьму?

— Потому что еще ни один смертный оттуда не возвращался. Ты не испугался всемогущего евнуха. Благодаря твоему заступничеству я мог оправдаться. Да, никогда я этого не забуду! И если бы у Аттилы на самом деле была волчья пасть, как рассказывают о том няньки в Византии, для тебя, Максимин, я положу в эту пасть свою голову… Но почему тебя, именно тебя выбрали они для этого посольства, это мы должны еще разузнать. Как это случилось?

— Довольно странно… Среди глубокой ночи разбужен я был рабами. Мне говорят, что Вигилий сейчас же хочет видеться со мной. Сначала я подумал, что тут какая-нибудь ошибка. Ведь этого несчастного я презираю, как никакого.