— Я почитаю богов всех народов нашего царства, и стараюсь научиться тем языкам, которыми говорят они. Притом вы забываете, благородная княжна!.. Вы происходите по прямой линии от той белокурой, чистой и радостной богини, — чтобы убедиться в этом не нужно преданий, достаточно взглянуть на вас. — Он остановился, закрыв глаза, в которых слишком заметно блеснула страсть, смешанная с удивлением. — Но ведь и я на половину германской крови: моя бедная мать была из племени амалунгов. Поэтому и я имею право обращаться к белокурой богине. Я дал обет, чтобы выпросить у нее исполнения моего единственного желания, принести ей в жертву кольцо. Оно должно было украшать этот верхний камень…

Он вынул из кармана, бывшего у него на перевязи, очень широкое кольцо. Солнечный луч, пробившись сквозь листву буков, упал на драгоценный камень, искусно вделанный в кольцо. Камень заиграл всеми цветами радуги. Блеск был так силен, что Ильдихо опустила свои длинные ресницы. Даже привычный охотничий глаз Дагхара не выдержал.

— Что за чудный камень! — воскликнул он. — Это алмаз! Но как велик, как блестящ…

— Из последней дани византийского императора. Но, — продолжал гунн, пристально смотря на помолвленных, — я вижу, что пришел слишком поздно с моим желанием и моим обетом. — Все равно! — воскликнул он оживляясь, — не возьму я назад того, что раз обрек белокурой богине. Но кольцо уже не будет украшать посвященного ей источника. У меня теперь нет больше желаний в жизни! — Прими, светлая богиня, и смой без следа тебе принадлежащее! И никто не должен найти кольца! И никто не должен догадаться, чего хотел принесший его сюда по обету.

С этими словами он бросил кольцо далеко от себя в воду.

— Что вы делаете? — воскликнул Дагхар.

— Жаль! Это было сокровище! — сказала Ильдихо.

— Да, это было сокровище!.. Счастливого пути! Я ухожу и никогда уже не увижу более жилища короля Визигаста.

Слегка кивнув головой обоим, он направился к своему коню, который, увидев господина, опустился пред ним на колени, а затем, заржав, снова стал на ноги.

Вскоре конь и всадник исчезли в лесу.

Дагхар, опершись на копье, задумчиво смотрел вслед ушедшему.

— Гм, — сказал он наконец, — если мы только задушим когда-нибудь старое чудовище со всем его родом… этого только его сына мне будет жаль.

В это самое время, на расстоянии почти одного дня пути от последнего пограничного византийского города Виминация (теперь Виддин) двигался великолепный поезд из всадников, повозок и пешеходов. Поезд направлялся на север, на берега Тиссы, в царство гуннов. Впереди ехал и указывал дорогу отряд гуннских наездников на маленьких, мохнатых, тощих, но чрезвычайно выносливых лошадках.

Гуннские наездники разъезжали и по обеим сторонам дороги. То была старая римская дорога, еще довольно хорошо сохранившаяся. Несмотря на то, поезд подвигался вперед чрезвычайно медленно.

Сопровождаемые гуннами богато одетые чужестранцы ехали на превосходных конях, но тяжелые, нагруженные доверху повозки замедляли движение, хотя в каждую из них было впряжено по шести, восьми и даже десяти мулов или лошадей.

Некоторые из этих повозок, похожие на громадные сундуки с выпуклыми железными крышками, были заперты крепкими железными засовами и замками, другие были тщательно покрыты серыми кожами или прочными кожаными чехлами.

На замочных скважинах и завязках кожаных чехлов были наложены широкие печати. Возле повозок шли рослые, белокурые, голубоглазые воины в полном вооружении, с крепкими ясеневыми копьями на плечах. Серьезно, задумчиво, зорко осматривали они окрестность, но не веселы были их взоры, и шли они в глубоком молчании, в то время как византийские рабы и отпущенники, ехавшие впереди и позади каждой повозки, не переставая болтали между собой на испорченном греческом и латинском языке, нещадно, с ругательствами били лошадей, бранили колеса, плохую дорогу, рытвины и камни, попадавшиеся на пути.

Несколько таких отпущенников и рабов пеших и конных, двигались вместе толпой, но если кто-нибудь из них приближался к одной из запечатанных повозок, молчаливый страж, следовавший за ней, останавливал его копьем.

Римляне и византийцы несли несколько богато вызолоченных носилок. Из одних носилок, закрытых с подветренной стороны деревянными ставнями, выглядывала чья- то голова. Когда мимо носилок проехал богато одетый и вооруженный всадник, человек, сидевший в них, стал делать ему знаки, подзывая его к себе.

Этот всадник, статный воин, но наружности германец, находился, по- видимому, во главе всего поезда: он часто останавливал своего скакуна, выслушивал известия, приносимые гонцами с севера из авангарда, давал краткие приказания и ответы.

— Остановись же наконец, Едико! На одно слово! Только на одно слово! — воскликнул по-латыни сидевший в носилках.

Но всадник молча проскакал мимо.

Медленно, с трудом поднимались повозки в гору.

Два всадника в блестящей византийской одежде, почти все время ехавшие вместе, опередив поезд, остановились на вершине холма, откуда открывался вид на далекое пространство. Они сошли с коней и ходили, разговаривая, взад и вперед.