— Его неутомимые наездники, — продолжал Приск, — достигли границ Мидии, Персии и Парфии и отчасти силой принудили все эти народы вступить в союз с ним против Византии.

— К сожалению, нельзя утешать себя и тем, что эта громадная власть основана только на слепом военном счастьи. Этого гунна, пусть он даже чудовище, нельзя назвать ничтожеством.

— Несомненно, в его характере есть черты величия, — согласился Приск.

— Однако ведь только гунны, сарматы и поневоле еще германцы переносят его господство.

— Германцы просто скрежещут зубами, — заметил Ромул.

— А греки и римляне, — начал снова Примут, — под его игом придут в отчаяние.

— Пожалуй что и нет, мой друг, — возразил оратор. — Есть примеры, когда греки добровольно оставались под его властью.

— Этому трудно поверить! — сомневался патриций.

— А вот послушай. Это было не дальше как вчера. Хожу я один по лагерю. Вдруг слышу греческое приветствие: Xaipe. С удивлением я обернулся. Смотрю, мне кланяется грек из Афин в греческой одежде. Я спросил его, как он здесь очутился. И он рассказал мне, что по торговым делам прибыл он в Виминаций, когда город неожиданно был осажден гуннами. Город был взят, и он вместе с товарами и деньгами попал в плен и именно в ту часть добычи, которая досталась Аттиле. Гелейос, так зовут моего нового гостеприимного знакомца (он пригласил меня в свой великолепный дом, внутри обставленный совсем по-гречески, и угостил настоящим самосским вином), отличился вскоре на войне с антами и акацирами и, по возвращении из похода, выкупил себя у Аттилы тем золотом, которое досталось на его долю в добычу. Он мог бы свободно возвратиться в Византию или Афины, между тем живет здесь и решился остаться здесь до смерти. Ему, по его словам, предоставлен доступ к столу повелителя, и живет он здесь, у гуннов гораздо счастливее, чем раньше жил на родине.

— Опасность и тяготу военной службы, — говорил он, — и там, и здесь одинаковы. Разница только в том, что византийцы по трусости, подкупности и неопытности своих полководцев постоянно терпят поражения, в то время как гунны под предводительством Аттилы почти всегда одерживают победы. Но в мирное время жизнь под властью императоров в Византии и Равенне — проклятие, а жизнь под властью Аттилы — благословение. Там ничем нельзя застраховать себя от алчности и вымогательств сборщиков податей. Там никогда не добьешься справедливости на суде, если только не имеешь возможности подкупить или запугать судей. Истцу в Византии приходится подкупать в суде всех поголовно, начиная с привратника и кончая главным судьей. Здесь же напротив повелитель всегда воздаст должное каждому без малейшего лицеприятия. Недавно был случай: один сарматский князь украл у бедного гунна жеребенка. Час спустя виновный был уже распят… Только он один по произволу может отнять у меня все, даже жену. Но у того, кто остается ему верным, он не тронет и волоса на голове, не позволит тронуть и другому. Да, — закончил он, — я предпочитаю иметь одного господина, чем десять тысяч палачей…

Наконец, на следующий день, несколько гуннских всадников прискакало в лагерь с известием о предстоящем возвращении «господина».

Весь лагерь, будто встревоженный муравейник, поднялся и заволновался. Улицы и широкие площади кишели народом. Мужчины, конные и пешие, женщины, дети, свободные, рабы, служанки, гунны и представители покоренных племен — все это устремилось на юг, навстречу повелителю.

Вскоре затем явился в лагерь Эдико. Он разыскал послов и пригласил их вместе с собой смотреть въезд.

Угрюмо следовали за ним послы, воздерживаясь от всяких расспросов: они знали по опыту, что расспрашивать о чем бы то ни было молчаливого гота будет напрасно. Вигилий не был им приглашен, хотя послы и слышали от лиц своей свиты, что он имел с ним продолжительный тайный разговор.

Гунны почтительно расступались, где появлялся приближенный «господина». Два воина ехали впереди, временами выкрикивая его имя.

Длинная, длинная вереница молодых девушек растянулась по широкой римской дороге за южными воротами лагеря. Более высокие из них, расставленные друг против друга по обеим сторонам дороги, держали в руках, на подобие зонтов, тонкие полукруглые деревянные обручи с натянутыми на них широкими разноцветными тканями. Между ними двигались девушки по две в ряд, делая в такт четыре шага вперед и два назад. Каждые четыре пары были одеты в платья одинакового цвета. Тут были собраны красивейшие девушки всех племен и народностей, входивших в состав лагеря. Все они двигались, грациозно покачиваясь, сгибаясь и разгибаясь, в такт под звуки монотонных гуннских песен.

С изумлением смотрели чужестранцы на это своеобразное, не лишенное красоты зрелище…

Но вот вдали на дороге столбом поднялась пыль. Аттила приближался.

Впереди ехала густая толпа гуннских всадников на маленьких косматых лошадках. Всадники были одеты в широкие, развевавшиеся по ветру плащи, так называемые «sarmatica». Их можно было стягивать прикрепленными к ним ремнями, но можно было и распускать, при чем они покрывали не только всадника, но и лошадь. Под плащами были надеты короткие куртки без рукавов из недубленой конской шкуры. Пристегнутые к ним широкие пояса покрывали нижнюю часть тела до ляжек. Руки и ноги ничем не были закрыты. Обуви гунны не знали. Только на пятке левой ноги привязан был ремнем крепкий, острый шип терновника, заменявший шпору.

Лица и другие не закрытые части тела у этих монголов, желтые от природы, вследствие палящих лучей солнца и никогда не смывавшейся степной пыли, превратились в темно-коричневые.

Всадники ехали с не покрытыми головами. Только у более богатых были высокие остроконечные шапки из черной мерлушки. Темные волосы их длинными, прямыми прядями ниспадали с низкого, покатого лба на лицо до безобразно выдавшихся скул, закрывая их узкие, черные глаза. Бровей у них почти не было. Ресницы были черны и коротки. Вместо бороды под подбородком торчало несколько клочков жестких, щетинистых волос.

Плащи и куртки у более богатых из них были усеяны множеством золотых и серебряных обломков от римских чаш и кружек, а также обрывками от обшивки повозок и дверей. Поперек шапок были нашиты продырявленные золотые и серебряные монеты, такие же монеты, нанизанные на тонкий ремешок, были у них и на шее. Все эти украшения, при малейшем движении лошади, громко звякали, что доставляло носителям их большое удовольствие.

Вооружение всадников состояло из длинного лука и большого количества маленьких коротких черных стрел из камыша или дерева, по большей части отравленных соком какого-нибудь ядовитого растения. Стрелы торчали за спинами гуннов в больших липовых колчанах, нередко украшенных резьбой и богато усыпанных жемчугом и драгоценными каменьями. Перед нападением и во время самого нападения гунны осыпали неприятеля целой тучей таких стрел. Делать это им было тем удобнее, что руки их были свободны: сидя на не оседланных лошадях, они даже и во время самой быстрой езды держались только ногами, бросив повод на шею коня.