— Я пощажу ее!

— Благодарю тебя, отец! — В восторге воскликнул Эллак, вскочил на ноги. Но, взглянув на мрачное, насмешливое лицо отца, он испугался.

— Я окажу ей высшую милость: она должна родить мне сына.

— Нет, отец! Этого… этого не будет, — вскричал Эллак. — Ты не осквернишь этой женщины… Я не переживу этого! Знай: я люблю ее до безумия.

— Я это давно знаю.

— Отец, Дагхар должен непременно умереть?

— Да.

— Так отдай ее мне.

— Ха, ха, ха, — захохотал Аттила, — да ты в самом деле с ума сошел. Значит, если певец, которого она любит, умрет, а ты вместо него будешь ее обнимать, это будет не осквернение?

— Никогда я ее не коснусь! Клянусь тебе. Я буду ее уважать, как жену, и защищать.

— Прочь от меня, собака! — в бешенстве закричал Аттила и выхватил кривой нож из-за пояса.

Хельхал бросился к нему и схватил его за руку.

— Заколи меня, отец! — воскликнул Эллак, подставляя грудь. — Я буду тебе благодарен, если ты возьмешь у меня жизнь! О если бы ты не давал ее мне!

— Нет, — сказал мрачно Аттила. — Благодарю тебя, старик. Мальчишка не достоин пасть от моей руки. Пусть он живет и знает, что его белокурая богиня — в этих объятиях. — Он поднял руки, напрягая мускулы. — Это пусть будет ему наказанием.

Эллак повернулся и в отчаянии бросился к дверям.

— Ильдихо! — воскликнул он. Печально и в то же время решительно звучал его голос. «Освободить ее? — Это невозможно. — Убить ее, — потом себя!» — Эта мысль мелькнула у него в голове, когда он был уже у дверей. И он обнажил меч.

В дверях стоял Дценгизитц с целой толпой воинов. Они, слыша гневные крики повелителя, сбежались и в страхе остановились на пороге.

— Держите его! — грозно воскликнул Аттила. — Обезоружьте его! Так, хорошо, Дценгизитц, мой проворный сын! Ты, Хельхал, запрешь его сейчас же в ясеневую башню, а к дверям приставишь четверых стражей. Я буду его судить потом… прежде еще нужно отпраздновать свадьбу.

Тусклый, кровавый от степных испарений диск солнца уже скрылся с горизонта. Наступила ночь.

Аттила ходил взад и вперед один по опустевшему залу. Наконец вошел Хельхал и доложил, что данное ему поручение исполнено.

Повелитель молча кивнул головой и, погруженный в раздумье, медленно стал раздеваться. Он снял с головы широкий золотой обруч с семью зубцами и положил его в ящик, где лежали драгоценные камни. Потом расстегнул пряжку, которой пристегнут был плащ на левом плече и бросил ее туда же. На нем оставалось одно исподнее платье из белого шелку. Сняв затем с себя широкую перевязь с длинным, кривым обоюдоострым ножом, он передал ее Хельхалу.

— Возьми ключ от спальни себе, — сказал он ему.

— Хорошо, господин, возьму, как всегда. — И он достал его из кармана, бывшего на перевязи.

— Спальную запрешь снаружи.

— А другой ключ?.. Она может убежать, когда ты заснешь.

— Не беспокойся! Он у меня здесь, на груди, под рубашкой. Да кроме того шестеро гуннов будут сторожить на пороге, перед спальней.

— Как всегда, господин. — Он стоял, ожидая приказания привести невесту.

Но Аттила еще раз медленно прошелся по зале и остановился в раздумьи, закрыл глаза.

— А где Гервальт? — сказал он наконец. — Я приказал его позвать, как только все это кончится. Почему он не является?

— Его не могут найти. Я, по твоему приказанию, к тому дому, где он остановился, приставил троих стражей — почетную стражу, как я ему объяснил. А он напоил их пьяными и исчез, не известно куда.

— Разыщи его и заключи в оковы. Оба германские князя должны умереть еще сегодня. Он ради страха и для укрепления верности должен присутствовать при казни.

— Хорошо, господин, я постараюсь захватить его. Но… в своем справедливом гневе ты забыл, что сегодня мы уже не можем более проливать крови… Канун праздника Дцривиллы уже наступил… только через три дня…

— Ну вот, я верую только в Пуру и смеюсь над этой богиней коней, этой деревянной кобылой!

— Да, ты, к сожалению, смеешься, но не я и не твои гунны. Ты завтра же пред всем народом должен торжественно принести жертву. Ты должен это сделать. Народ ждет этого.

— Это — правда. — Так пусть же они в страхе ждут смерти еще три дня.

— А Гервальта, если мы его схватим, оставить без наказания?..

— Наказание ему за то, что не донес о заговоре, назначит верный Ардарих, который тоже промолчал… А тех троих пьяниц, стороживших его, после праздника — на крест!

— Они храбрые воины, господин. При том это в первый раз…

— Чтобы не было повторения. Германцы пусть пьют, но не мои гунны: мир принадлежит трезвым.

Хельхал молчал.

Аттила снова в раздумьи прошелся по зале и затем, остановившись возле друга, сказал:

— Странно, старик, очень странно… Никогда еще этого со мной не случалось… Когда я вижу эту девушку, ее глаза, горящие смертельной ненавистью, в душу закрадывается что-то, чего я никогда не испытывал раньше. Какая страсть вспыхнула во мне, когда я ее только что увидел, как мне хотелось в ту минуту обнять ее… а в душе… в душе — страх!.. Нет, не страх! Это было бы смешно!.. Страха во мне не было даже и там, на Марне, в ту несчастную ночь… Вестготы перешли уже третий, последний ров пред моим лагерем. Он был до краев наполнен трупами моих гуннов. Я велел перед свой палаткой устроит из седел и деревянных щитов костер и облить его смолой, а сам взобрался на него с горящим факелом в руке, чтобы сгореть заживо, но не попасться в руки врагов. Холодная решимость сделала меня бесчувственным, я был совсем как живой мертвец. Но страха или ужаса, — о нет! — их не было… А эта германская девочка!.. Знаешь ли ты, нет, это не страх, это — робость, какую я, будучи мальчиком, ощущал перед святыней!.. Да, она похожа на богиню. Когда она со своим белоснежным лицом, с руками, закованными в золотые оковы, взглянула на меня своими чистыми глазами, холодная дрожь насквозь пронизала меня. — Аттила робко оглянулся вокруг и, наклонившись к Хельхалу, прошептал ему на ухо: — Слушай, старик, — но никому этого не рассказывай! — мне не хватает мужества… нет, бесчувственной дикости для встречи с этой германкой. Ты знаешь, я ничего не пью кроме воды… Но теперь, Хельхал, налей в золотую кружку, знаешь, которая взята в Аквилеи, налей в нее до верху самого крепкого гаццатинского вина и поставь ее в спальне…