Почему-то показалось, что помещение (если, конечно, это можно назвать помещением) вокруг нас стало больше. Как если бы до этого я шла по длинному коридору, а теперь вдруг зашла (телепортировалась?) в просторный амфитеатр, где вокруг основной сцены на низких скамеечках расположились многочисленные зрители, но где я не могла никого рассмотреть, потому что весь свет сконцентрировался на моей скромной особе, тогда как остальное пространство оказалось, как нарочно, погружено в темноту. В которой вроде и знаешь, что рядом кто-то есть, но кто это, зачем и сколько их тут - понять невозможно.

Я ощутила, как мое новое тело напряглось еще сильнее.

– Карающий?
– вдруг мягко обратился ко мне еще один незнакомый голос. Ровный, определенно мужской, но настолько смиренный, что это выглядело даже неприличным.
– Ты исполнил наше поручение?

Моя голова склонилась в почтительном поклоне.

– Да, Светлейший.

– Ты исполнил ВСЕ, что тебе было поручено?

Я почувствовала, как дернулся уголок моего рта, а ногти до боли впились в ладони.

– Я забрал указанные Тобой души, Светлейший.

– Где они?

– Здесь, Светлейший, - мои руки, покрытые все той же белоснежной кожей, бестрепетно достали из ножен у левого бедра такой же пылающий клинок, как у Сияющего, и протянули вперед.

Я, признаться, сильно удивилась такому повороту событий. В голову волей-неволей закрались не слишком хороший мысли по поводу сущности моего нового тела и личности его хозяина. Эти белые руки, крылья, голос... кажется, я умудрилась заселиться в тело настоящего айри? А он, соответственно, сейчас путешествует по небесной обители? Да еще зачем-то таскает с собой чьи-то непонятные души, которые хранит в мече, как в плотно закупоренной крынке?

Тем временем, меч из моей руки куда-то улетел. Или нет, не так - меч из моей руки просто-напросто испарился. А мгновением спустя возник в ладони того самого Сияющего, который незаметно подкрался со спины и, деликатно вынув клинок из моей ладони, каким-то непонятным образом заставил его засветиться.

Зрелище, надо сказать, было красивым. Необычным. Нереальным. Когда с острия клинка вдруг начинают вылетать длинные огненные молнии, а потом рассыпаются на миллионы разноцветных искр, это, скажу я вам, поразительное явление. Но моему носителю оно почему-то не понравилось. Более того, "мой" айри... да, наверное, это все-таки айри... ощутимо напрягся, подобрался и отчего-то сложил крылья, из-за чего мои плечи едва не свело от напряжения.

Странно. Что это с ним? И почему в груди так тревожно стукнуло сердце? Кстати, а есть ли у айри сердце? Или я просто чувствую то, что могла бы почувствовать, если бы находилась в теле человека? Может, у него на подобные эмоции должна реагировать какая-нибудь другая часть тела? Та, которой обладают лишь создания Всевышнего?

Любопытная мысль. Надо будет потом ее обдумать. Или у Лина спросить. Вдруг что вспомнит?

– Одной души не хватает, - неожиданно огорошил меня посуровевший голос неизвестного типа, откликающегося на имя "Светлейший". А потом из амфитеатра в мою сторону обратились многие и многие пристальные, насквозь пронизывающие взгляды, от которых почему-то сделалось нехорошо не только моему протеже, но и мне самой.
– Карающий, что это значит?

Мое тело свела болезненная судорога, но с губ не сорвалось ни единого звука.

– Карающий?
– повторил вопрос Светлейший, и голос его изменился в весьма нехорошую сторону. Причем, в нем вдруг появились первые отзвуки приближающейся бури. И появились отчетливые признаки быстро надвигающейся грозы, виновником которой стало нарушение какого-то важного приказа.

Мое тело издало тихий прерывистый вздох.

– Последняя душа...
– мой голос изломался, будто от муки.
– Она не была... готовой... к переходу... она еще способна... жить и бороться...

– ...Мама!
– внезапно как обухом ударило меня по голове чужое воспоминание, в котором пронзительный детский голос с силой врезается в уши и заставляет испытывать смутное, какое-то подспудное беспокойство. А то, в свою очередь, очень быстро перерастает в странную, несвойственную мне неуверенность.

Я вижу низкую лежанку с небрежно наброшенными сверху грязными простынями. Под ними - очертания неподвижного тела, уже неделю как не являющегося живым. А рядом - симпатичную пятилетнюю девочку в коротких сапожках и старом замызганном платьице, на подоле которого застыла свежая кровь.

– Мама!
– повторяет она, в ужасе уставившись на дальнюю стену, как будто могла меня увидеть - оцепеневшую, растерянную и ошеломленную подобным зрелищем.
– Ты пришел за моей мамой?

– Нет, - горло почему-то перехватывает болезненным спазмом, а взгляд сам собой отыскивает рядом с мертвым телом еще одно - поменьше. Прикрытое относительно свежей простыней и еще не успевшее даже остыть.
– За тобой.

– Почему? А что с моей мамой?