— Нет, слишком много мороки ради каких-то перчаток и шляпок… — И уже готовая снова впасть в удручительную задумчивость, она вдруг опять встрепенулась, как будто ей в голову пришла еще более счастливая мысль. — А может, я лучше буду пользоваться твоим? — Она торжествующе всплеснула руками. — Так будет еще проще. И новый счет открывать не надо. У нас будет один — общий.

Он немного пригнулся и звонко шлепнул ее по бедру.

— О Господи! Всего-то! И тогда ты будешь счастлива? Ах ты моя милая малышка! Мы так и сделаем!

Она, завизжав, как пожарная сирена, метнулась к нему в объятия.

— Ах, Лу, я чувствую себя такой важной дамой! Правда, можно так сделать? И я даже смогу выписывать чеки, как ты?

Любить — значит отдавать и хотеть отдать как можно больше, без всяких вопросов. А если начинаешь задумываться, значит, любви уже нет.

— Да, свои собственные чеки, своей собственной рукой и получать по ним свои собственные деньги. Встретимся в банке в одиннадцать. Тебя это время устроит?

Она лишь прижалась щекой к его щеке.

— Найдешь, где это?

Она снова прижалась щекой к его лицу, с другой стороны.

Как и подобает женщине, она чуть-чуть опоздала к назначенному времени, пропустив его вперед. Но задержалась она лишь на долю минуты, появившись сразу же вслед за ним. Собственно говоря, так незамедлительно, как будто следовала за ним по пятам, и у него даже возникла мысль, что она поджидала его, стоя где-то поблизости, чтобы дать ему войти первым, а потом уже отправиться за ним самой.

Не успел он сделать и нескольких шагов, как подошла она.

— Луи, — обратилась она к нему, доверительно кладя ладонь на его запястье, чтобы отвести в сторону. — Когда ты ушел, я тут все думала. И я… я не знаю, может, тебе и не стоит этого делать? Ты можешь подумать, что я из тех требовательных жен, которые… Давай оставим все, как было…

Он потрепал ее по обхватившей его запястье руке.

— Ни слова больше, Джулия, — по-мужски требовательно приказал он. — Я хочу, чтобы у тебя был свой счет.

Теперь он был уверен, что это — его собственная мысль, и именно ему она пришла в голову.

Она, как и положено жене, подчинилась его воле, что и показала, покорно склонив голову. Взяв его под предложенную им руку, она грациозно поплыла рядом с ним через вестибюль в глубь банка, где их поджидал управляющий, с почтительной предупредительностью вышедший им навстречу и стоявший за низкими деревянными перилами со стойками в форме амфор, огораживавшими дверь, ведущую в его личный кабинет. Это был господин с округлым, как луна, лицом, форма которого подчеркивалась серебристой бахромой тщательно завитых усов, в то время как подбородок и щеки оставались чисто выбритыми. Золотая цепь, похожая на якорную, красовавшаяся на его жилете, была, вероятно, составлена из самых толстых в Новом Орлеане звеньев.

Даже он, глава такого солидного учреждения, надулся, как голубь, при виде приближающейся к нему Джулии. Стоило полюбоваться хотя бы на то, какой гордостью сиял Дюран, сопровождаемый своей очаровательной супругой, не говоря уже о других прелестях этого зрелища.

По случаю этого непредвиденного вторжения в обитель коммерции и финансов она облачилась в лазурно-голубой кринолин, вызвавший в помещении волну шепота; кринолин, отделанный симметричными рядами миниатюрных розовых бархатных пуговиц и розовыми рюшками на шее и запястьях; крошечная шляпка из лазурно-голубого бархата накренилась на один глаз, как сползший компресс от головной боли, и держалась завязанными под подбородком ленточками, а сверху нависала малюсенькая вуаль, достающая лишь до нижних ресниц с набрызганными на нее, словно конфетти, розовыми, точками. Она семенила такими крошечными шажками, будто шла на ходулях, а корпус ее склонился вперед в «греческом поклоне», бросая вызов замыслу природы, по которому человеку надлежало держаться прямо, а при таком немыслимом наклоне — потерять равновесие и упасть.

Никогда еще по банковскому залу так быстро не распространялся переполох, перескакивавший, словно огонь пожара, от одного зарешеченного окошечка к другому по обе стороны пути ее следования. Одна пара глаз за другой отрывалась от сухих цифр и скучных счетов, чтобы проводить ее мечтательным взглядом. В те времена банковские служащие, равно как и почти все клиенты, принадлежали исключительно к мужскому полу. Правда, для нужд редких посетительниц (вдов и им подобных), которым за неимением никого, кто мог бы заниматься их денежными вопросами, приходилось самолично совершать унизительные сделки, был стыдливо, как вход в гарем, отгорожен закуток под вывеской: «Окошечко для дам». Это, по крайней мере, освобождало их от позорной необходимости стоять в одной очереди с мужчинами и подвергаться всеобщему обозрению во время получения денег. Они могли отгородиться занавеской и общаться со специально выделенным для этих целей кассиром, который всегда оказывался намного старше и обходительнее, чем другие.

Не то чтобы посещение банка накладывало на женщин несмываемое пятно позора, в отличие от салунов и определенных видов театральных представлений, где носили трико, а также почти всяких атлетических состязаний, вроде боксерских матчей или игры с мячом. Просто необходимо было отгородить их от опасности замараться о деньги, заниматься которыми все-таки считалось в основном мужской прерогативой и потому неподобающим для дам делом.

Дюран со своей обворожительной (но должным образом сопровождаемой) супругой остановился перед усатым управляющим, и тот распахнул им навстречу дверцу в деревянной перегородке.