— Старший кассир, — решительно заявил он. — Мой старший кассир должен знать. Это будет быстрее, чем возвращаться в банк; придется поднять документы и просмотреть все сделки за день…

— Как мне его найти? — Дюран уже готов был направиться к двери.

— Нет, нет, я пойду с вами. Подождите секундочку… — Симмс поспешно схватил свою шляпу и шелковое кашне. — Что же произошло, мистер Дюран?

— Боюсь даже говорить, пока не выясню, — скорбно простонал Дюран. — Боюсь даже думать.

Симмс еще на минуту задержался, чтобы найти адрес кассира; затем они поспешили на улицу, забрались в тот экипаж, в котором приехал Дюран, тронулись с места и остановились у маленького скромного домика, приютившегося на улице Дюмен.

Симмс вышел и вежливым движением руки остановил Дюрана, очевидно желая по возможности оградить его от неприятных ощущений.

— Вам лучше будет подождать здесь. Я зайду в дом и поговорю с ним.

Он пробыл там, самое большее, десять минут. Дюрану показалось, что его покинули на целую ночь.

Наконец дверь открылась, и появился Симмс. Дюран, словно распрямившаяся пружина, кинулся ему навстречу, пытаясь прочесть, какие известия написаны на его лице. Вид у Симмса был не очень жизнерадостный.

— Ну что? Ради Бога, скажите — что?

— Мужайтесь, мистер Дюран. — Симмс сочувственно стиснул его руку повыше локтя. — Сегодня утром на вашем текущем счете было тридцать тысяч пятьдесят один доллар сорок центов, а на сберегательном счете — двадцать тысяч и десять долларов…

— Я знаю! Мне это все прекрасно известно! Я не об этом спрашивал…

Вслед за Симмсом из дома вышел кассир. Управляющий тайком подал ему знак, избавляя себя от неприятной необходимости отвечать на вопрос.

— Ваша жена появилась за пять минут до закрытия банка, чтобы снять деньги со счета, — сказал кассир. — К моменту закрытия на ваших счетах было пятьдесят один доллар сорок центов на одном и десять долларов на другом. Чтобы их закрыть, потребовалась бы ваша подпись.

Комната представляла собой натюрморт. Написанный на холсте, который поставили сушиться; написанный в натуральную величину и в точности воспроизводящий малейшие детали и оттенки; но все же это была искусная копия, а не оригинал.

Окно впускало в комнату свет заходящего солнца, как будто снаружи пылал костер, расцветивший сиянием потолок и противоположную стену. Ковер на полу местами вздыбился и сместился, словно кто-то прошелся по нему неровной походкой или даже упал, а после не поправил. В одном месте он был заляпан. Темным пятном в форме краба, вероятно, на него пролили хорошую порцию какой-то густой жидкости.

Широкая кровать, при взгляде на которую когда-то покраснел жених; при взгляде на которую теперь покраснел бы всякий аккуратист, выглядела так, будто ее уже несколько дней не заправляли. Посеревшее белье обнажило ее каркас с одной стороны и сползло до пола с другой. Рядом с кроватью валялся ботинок, мужской ботинок, словно первоначальное намерение, побудившее владельца снять его или надеть его пару, улетучилось прежде, чем успело осуществиться.

На розовых обоях — незабудки; на тех обоях, что были выписаны из Нью-Йорка, о которых она просила в письме, «в розовых тонах, не слишком ярких». В одном месте сквозь уродливые шрамы проглядывала штукатурка; как будто кто-то, взяв ножницы, в ярости искромсал их, пытаясь как можно больше вырезать из памяти.

В центре натюрморта расположился стол. А на столе — три неподвижных предмета. Смердящий стакан, помутневший от многократного использования, бутылка бренди и склонившаяся вперед голова со спутанными волосами. Принадлежащее этой голове застывшее тело сидело на покосившемся стуле, а одна рука властно схватилась за горлышко бутылки.

Послышался стук в дверь, не сопровождаемый звуком приближающихся шагов, словно кто-то давно стоял у порога, прислушиваясь и собираясь с духом.

Ни слова, ни движения в ответ.

Снова стук. На этот раз к нему прибавился голос:

— Мистер Лу. Мистер Лу, отоприте.

Никакого ответа. Голова чуть шевельнулась, открыв взгляду обросшую голубоватой щетиной челюсть.

В дверь еще раз постучали.

— Мистер Лу, отоприте. Уже два дня прошло.

Голова оторвалась от стола, чуть приподнялась, не открывая глаз.

— Что значит «день»? — заплетающимся голосом спросила она. — Ах, пустота между ночами. Никчемная пустота.

Последовала безрезультатная попытка повернуть ручку двери.

— Пустите меня. Дайте мне хоть постель вам заправить.

— Не стоит. Я же теперь один на ней сплю.

— Ну, может, вам хотя бы свет зажечь? Уже темнеет. Давайте я вам лампу сменю.

— Зачем она мне? На что мне глядеть? Здесь, кроме меня, никого нет. Кроме меня и…

Он наклонил бутылку над стаканом. Из нее не вылилось ни капли. Он перевернул ее горлышком вниз. Снова ни капли.