— Ночь без луны! Наконец-то! — сказала Сфинга.

— Луна уже не обязательна, — сказал Стратис.

— Николас рассчитывал на шесть ночей.

— Компания распалась за три: пятьдесят процентов. И то хорошо.

Стратис выбросил сигарету. Они сидели в небольшом кафе в квартале у станции Кефисии после посещения Лонгоманоса. Тот прочел им свой лирический текст о каком-то племени в Афганистане. Обсуждения не последовало. Все прошло спокойно. Вскоре после чтения Лонгоманос пожелал им доброй ночи и удалился вместе с Кнутом.

— Ну не восхитителен ли он? — сказала Сфинга.

Стратис не уловил никакого смысла. Только голос Лонгоманоса помпезно звучал еще в ушах.

— В нем много великолепия, — ответил он.

— Лала тоже должна была прийти. Жаль, что у нее переезд.

Она подняла руку, чтобы поправить волосы. С тех пор как возвратился Лонгоманос, Сфинга носила платье из темного атласа. Талия у нее была перетянута лентой. Она называла это «рясой».

— Чем это таким особенным обладает амулет Лонгоманоса, что ты поклоняешься ему? — спросил Стратис.

— Он исцеляет.

— Исцеляет? От чего?

— Как-нибудь расскажу… Исцеляет от этого…

Она указала вялым жестом на небо. Звезды сбились в кучу. Стратис смотрел на них, пытаясь разобрать созвездия, но затем запутался. Молчание прервала Сфинга:

— Саломея тебя удовлетворяет?

— Странное название у этого кафе: «Встреча безумных плотников».

— Да, странное… Удовлетворяет?

— «Встреча безумных плотников»? Вполне.

— Нет, Саломея… Кстати, я даже не знаю, почему ее называют Саломеей.

— Думаю, чтобы зарифмовать с «салоном».

— Рифмы нет.

— Тогда она должна сменить имя.

— Ты хочешь свести меня с ума, Стратис. Если бы была луна, тебе бы это удалось.

— Нет, меня она не удовлетворяет, — сказал Стратис.

Он почувствовал, что совершил предательство. Затем подумал, что нужно начать привыкать относиться к ней равнодушно.

— К тому же я уже давно с ней не виделся, — добавил он.

— С ночи Саломеи, предполагаю… Я хотела сказать — Иоанна, — поправила себя Сфинга.

— Даже больше, — сказал Стратис, засмеявшись.

Он говорил, желая крушения. И не без отвращения, которое, как он надеялся, упразднит его признания.

— Она нравится мне необычайно, — продолжил Стратис, — но мы не подходим друг другу.

— Я так и думала. Гордость не позволяет ей отдаться целиком…

Она снова поправила волосы:

— …Отдаться целиком мужчине.

— А «безумные плотники» где? — тихо спросил Стратис.

— Они были бы здесь, если бы было полнолуние. Однако теперь мы можем поговорить по-человечески. При луне не знаю, что со мной происходит: становлюсь совсем сама не своя.

Звезды расползлись муравьями по тверди небесной.

— Они выглядят так, будто трутся носами друг с дружкой. [116] Посмотри на звезды, — сказал вдруг Стратис.

Сфинга засмеялась:

— Вынюхивают путь своей судьбы и наших судеб. Только, что бы они ни делали, им не изменить ничего ни в твоей судьбе, ни в судьбе Саломеи.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Судьба Саломеи — быть гермафродитом. [117]

— Надеюсь, больше Афродитой.

— Почему надеешься?

— Потому что ложился с ней.

— И Гермес разгневался.

— Очевидно.

— И теперь она пытается умилостивить его.

— Как это?

— С Лалой.

— Пытается?

— Неистово.

— И есть тому препятствие?

— Да, до сегодняшнего дня.

— Какое же?

— Лала.

— Почему?

— Потому что она невинна.

— Но ведь она замужем.

— Мужчины она так и не познала.

— А ее муж?

— Гомосексуалист.

— И никого больше нет?

— Только теперь появился.

— И что же?

— Она не хочет его.

— Откуда ты знаешь?

— Я сама его предложила.

— Кто это?

— Сокол.

— Диана, — сказал Стратис, — все у тебя сводится к Лонгоманосу.

Беседа их неслась учащенным галопом. Стратис остановился с облегчением. Он думал, что все свершилось после ее поездки на Пелион. Он передохнул. А затем ощутил пустоту. «Почему же облегчение?» — подумал он.