— Туда же, куда и ты.

Руки Саломеи безвольно упали вниз.

— Все мне в тягость, я иду ко дну, — сказала она со вздохом.

Лала поднялась и спросила:

— Хочешь персик?

Она взяла с подноса персик и протянула Саломее. Ладонь Саломеи изогнулась отрешенно поверх плода. Она улыбнулась:

— Наступит его черед, не спеши. Подожди немного.

Прошло неизмеримо много времени. Вдруг Саломея резко встрепенулась, взметнулась вверх, и руки ее опустились на грудь Лале. Персик покатился на пол. «Нижинский», — подумал Стратис.

— Так вот крадут яблоки дети, — сказала порывисто Саломея.

— Ты ничего не крадешь, — ответила Лала.

— Я думала о ком-то другом. Для него это было бы тяжело.

— Да, тяжело, — словно эхо, отозвалась Лала.

— Откуда ты знаешь? — вдруг резко спросила Саломея.

— Вчера, во сне, я видела тебя с ним…

Саломея отдернула руку, словно от терний.

— Может быть, это была и не ты. Может быть, я видела только саму себя… — испуганно, заикаясь, сказала Лала.

— Хочу пить! [121] — вскрикнула Саломея.

Стратису показалось, что голос ее взлетел высоко до самых звезд и пупал сверху прямо на него. Саломея наполнила стакан, осушила его одним духом и сказала:

— Давай почитаем бумаги, которые помогают исповедям.

Она взяла свечу со стола. Статуя исчезла во тьме. Саломея поставила свечу рядом с другой, на красной скатерти, снова уселась на диване, взяла бумаги и развернула их.

— Иди ко мне, — сказала она, принимаясь за чтение.

Лала уселась рядом, ближе к окну.

— Ближе. Будешь читать вместе со мной.

— Жарко, — нехотя сказала Лала.

— Еще согреешься!

Голос Саломеи совершенно изменился. Слушая его, Стратис различал тот хрипловатый тон, который ранил его, когда он упрямился. Читали они, не шевелясь. На последней странице раздался голос Саломеи:

— «…И она искала, как можно глубже, в сущности своей тот язык, приличествующий испорченной девочке, которой она хотела стать…»

Она бросила бумаги на пол:

— Замечательная сводня Мариго! Сделала меня такой, какой я и должна была стать.

Стратису казалось, что Саломея упрямо позорила себя. Сидя рядом с Лалой, она протянула руку и обняла ее за плечо. Пальцы ее, извиваясь, медленно поползли к колену, примерились и раздвинули желтую ткань.

— Куда ты девала персик? — сказала она. — Думаю, пришел его черед.

Лала попробовала подняться, но руки Саломеи удержали ее. Она сухо засмеялась:

— Ну, давай, поцелуй меня! Чего ты ждешь? Все притворство уже исчерпано.

Лала покорно склонилась.

— Не так… Я — испорченная девочка, а ты — ее пара… Теперь никаких тайн между нами! Долой стыд! Этого ты хотела, Лала.

В голосе ее под конец стало слышно протяженное тяжелое дыхание. Она продолжала сухо:

— Вначале нужно немного воображения. Затем, когда чувства разыграются, они сами прекрасно сделают все, что нужно.

Тишина сдавила Стратису горло. Показалось медовое бедро Лалы. Как у всадницы-амазонки. Раздались всхлипывания. Где-то совсем далеко за городом продолжали звенеть сверчки. Саломея грубо бросила Лалу на постель и поднялась.

— До чего я дошла! Ты невыносима, — сказала Саломея. — Моя судьба — иметь дело с такими вот созданиями.

Она стала у распахнутого окна и вдохнула воздух полной грудью. На лице Саломеи было выражение, появлявшееся в недобрые ее минуты. Оно было так знакомо Стратису: весь май он боролся с ним и наяву, и во сне. Саломея сделала еще один глубокий вдох, а затем обеими руками сорвала с себя платье. Было слышно, как катятся оторванные пуговицы. Саломея отбросила платье и, тяжело дыша, опустилась на окно во всей своей наготе.

— Лала! — громко позвала она. — Лала!

Появилась Лала, вытирающая глаза.

— Если ты снова будешь вести себя, как младенец, я уйду.

— Ты голая, тебя могут увидеть, — сказала Лала и взяла Саломею за плечи, пытаясь увести ее.

— Пусть меня видят. И тебя пусть видят. Так будет лучше: разве не про то написано в ваших бумагах.

В том же безумном порыве, в котором она обнажила себя, она обнажила и Лалу и отступила на два шага. Казалось, ее бил какой-то невидимый ветер.

— Пусть тебя видят так…

Грудь Лалы обладала невообразимой мощью. Ее высокие плечи прочно соединялись с руками. Линия груди сочеталась с непропорционально узкой талией и роскошно расходилась затем в бедрах. Когда она застыла, словно пораженная громом, казалось, будто рука человеческая, двигаясь всюду, создавала ее.