— Прости: я имела в виду с кем-нибудь вообще.

Это было одно из редких мгновений, когда она была симпатична Стратису. Он сказал:

— Может быть, и с Лалой.

— Странно: сегодня я все тебе выдаю. Да, я подготовила бы Лалу для Сокола, если бы она согласилась…

— Позавчера я был бестактен с ним. Нужно будет зайти к нему на будущей неделе.

На глазах у Сфинги блеснули слезы:

— Теперь уже поздно.

— Почему же поздно?

— Потому что он запретил мне приходить, пока Лала не явится попросить прощения.

— Прощения?

— Да, у его бога. Она проявила ужасное святотатство.

— Бедная Сфинга.

Некоторое время Сфинга молчала задумчиво, затем порывисто сказала:

— Ах! Саломея — вот кто мог бы помочь мне, если бы у нее не было этого отвратительного себялюбия. И ты тоже мог бы помочь мне, Стратис…

Она утерла глаза. Теперь Стратис совсем уже растерялся. Она поправила волосы. Широкий рукав ее «рясы» сполз, являя взору натренированные мышцы.

— Видать, ты усиленно занималась гимнастикой, — сказал Стратис.

Сфинга горько улыбнулась:

— Да, ты умеешь подмечать. Я сохранила гибкость. Сокол называл меня свой гончей…

Она взяла себя в руки и сменила тон:

— Лучше оставим это… Я хотела поговорить с тобой о платье Лалы.

— Ах, да! Помню.

— Теперь это единственное мое утешение. Я его полюбила… Я создала его по своему желанию, я воспевала и изучала его и разумом и сердцем, днем и ночью…

Стратису показалась, будто Сфинга грезит.

— Тело, которое будет носить его, будет носить и его желание.

— Чье желание? — спросил Стратис.

Взгляд ее стал глубоко задумчивым. Она долго не отвечала, затем поднялась и сказала:

— Я пришла просить тебя о большой услуге.

Стратис словно пробирался на ощупь в темноте.

— Акрополь закончился для всех, но не для меня. Я должна пойти туда еще раз, должна. В следующую среду я пойду туда с Лалой. Хочу просить тебя пойти с нами.

— Постараюсь, — ответил Стратис.

— Пожалуйста. Лала впервые наденет сшитое мною платье. Не оставляй нас одних.

Стратис перелистал календарь на столе.

— Видишь: записываю, — сказал он.

Он оторвал листок и положил себе в карман.

— Спокойной ночи. Спасибо, — сказала Сфинга.

Суббота, поздно ночью

Я брожу по улицам. Знаю о завтрашнем пробуждении и о ежедневном восхождении.

Улицы были пустынны, мысли легки. Все окна души распахнуты настежь. Разочарование в жизни, чувства, обреченные окончиться, злосчастие человеческое, неизбежная смерть — все это вращалось внутри, за открытыми окнами, но меня не тревожило. Теперь я у себя в комнате. Перо движется по бумаге, и выстраивающиеся в ряд буквы приносят наслаждение. Я курю. Я считаю, что нужно двигаться именно туда, куда мы движемся, и что при всем этом — при всех этих иллюзиях и обманах — единственной истиной остается человек. Пишу я без цели: стараюсь оставлять перо, чтобы размышлять, и боюсь, как бы мысль не разрушила очарования. В ушах звенит: я считаю, что это плеск уходящего времени. Какой-то определенной пристани у меня нет, и я готов зайти в любую. Впервые в этой комнате у меня возникает чувство перерыва, отсутствия, которое ощущает городской человек в глухой провинции. Мне хочется поблагодарить кого-то за этот дар спокойствия.

Понедельник

Вторник

Бильо уехала сегодня в пять часов вечера к себе на остров. Пятнадцатого августа [142] я поеду к ней. Надеюсь освободиться на один месяц. Мы вернемся вместе. Я не стал провожать ее в Пирей на корабль: она этого не захотела. Она не выносит прощальных слов и приветствий при встречах.

Среда, вечер

Однако привкус одиночества малого влечет за собой присутствие одиночества большого. После полудня я не выдержал и поехал в Пирей. Я бродил по набережной, по безликим улицам и снова у мола. Запахи странствий и ужасная жара. Сильный лунный свет, густая дымка среди снастей, грязное море. Зеленые и красные огни ухода в плавание. Корабль Бильо, должно быть, уже причалил: теперь она, возможно, спит. Я не жду от нее письма: даже писем она не выносит.

Возвращался я на электричке. Напротив, в печальном свете вагона сидела старуха с приставленным к уху медным рожком. Она то и дело настойчиво задавала вопросы своей молодой служанке, а та бросала ей ответы в эту воронку, наполненную ударами, словно старая кастрюля.

В парижской гостинице рядом со мной проживала глухая. Я никогда не видел ее, однако каждый день после обеда приходил ее зять и ругал ее, громко крича. Думаю, я и поменял место жительства из-за того, что ни разу не слышал голоса, который бы ему отвечал.