Арман нагнулся и крепко обнял ребенка. — Благослови тебя Бог. Ты воскресил меня к новой жизни.

Тот весело улыбнулся и снова побежал за своей собакой, которая, должно быть, выследила дичь и неслась по тропинке с громким лаем.

Три недели спустя Арман разыскал детский приют, где находилась Ви, — он догадался, что это должен быть ближайший от деревни, где родила Анна, сиротский дом. Ведь в дни войны было бы слишком хлопотно и дорого отправить ребенка куда-нибудь еще.

Полгода он бродил с ребенком из городка в городок, из деревни в деревню, существуя на средства, вырученные от продажи за бесценок части драгоценностей.

Он продал жемчужное ожерелье с рубинами и сообщил Одили, что может внести свой пай в ее дело — от тридцати до сорока тысяч франков. Одиль довольно улыбнулась тонкими губами, обнажив в улыбке крупные лошадиные зубы.

— Отлично, — сказала она, похлопывая его по рукаву, — приходите ко мне на обед, мы отмстим нашу сделку. Ничего, если вы не сразу принесете все деньги, — добавила она великодушно.

Красивый маленький домик, отделанный белым камнем, стоял напротив крутого скалистого обрыва реки. В гостиной Одиль приготовила аперитивы, а на обед — жареного цыпленка с зеленым горошком, молодым картофелем и тушеными луковками. Стол был красиво сервирован, и все было замечательно вкусно. Арман не уставал восторгаться; его комплименты Одиль принимала с довольной улыбкой.

После обеда Ви мгновенно заснула на кушетке, обитой цветастой тканью. Одиль нагнулась и укрыла девочку вязаным покрывальцем. Этот простой жест растрогал Армана до слез — ведь его дочь еще никогда не знала женской заботы. Когда Одиль выпрямилась, он обнял ее и поцеловал в губы.

Она повела его наверх, в маленькую комнатку, приготовленную для него — теперь он должен был жить в доме, как ее помощник. Кровать стояла у стены, на которой висело гигантское распятие; в другом углу комнаты на двух подушках, положенных на пол, была приготовлена импровизированная временная постель для Ви.

Одиль сняла очки, и он снова благодарно поцеловал ее. Она расстегнула и сбросила блузку и юбку, которые упали на пол. Арман сделал протестующий жест, но зрелище цветущего женского тела заворожило его. У нее была розоватая кожа, полные груди и пышные ягодицы, живот красиво круглился раковиной. Над крепко сжатыми плотными ляжками темнел треугольник. Это женское тело призывало его, и он не мог не уступить зову своей изголодавшейся плоти, не замечая холодного расчетливого взгляда Одили. Он вошел в нее и сразу кончил.

— Извините меня, — сказал он и потянулся обнять ее, но она отстранилась. Заложив руки за голову, она с торжествующей улыбкой глядела на потолок. У него замерло сердце, — такой чужой показалась эта женщина, так ярко вспомнилась Анна в минуты близости.

Одиль встала с кровати, подняла с пола свою одежду и надела очки. Посмотрев сверху вниз на лежащего на кровати Армана, сказала: — Теперь мы поженимся. — Это был приказ.

Через два месяца Одиль позвала мужа в комнату за аптекой и сообщила: — Я была у доктора Маллакэна. Я беременна. Ты рад?

Арман постарался сдержать свою реакцию — он был в ужасе. Беременность, роды — воспоминания о них повергали его в дрожь. И еще одна ноша ответственности — за второго ребенка. Но он не мог ничего сказать жене, своей тюремщице. — Да, я очень рад, — пробормотал он, пряча глаза. — Теперь тебе надо поменьше работать. Я заменю тебя в аптеке.

Он не только заменил ее в аптеке, но оставался там на два-три часа после закрытия и приходил в воскресные дни. Он возился с душистыми маслами и фиксаторами, которые заказал в небольшом количестве без ведома Одиль, и эти часы были самыми счастливыми в его новой жизни, позволяя забыть тревогу о будущем дочери.

Ви становилась с каждым днем краше, но она была странно молчалива и похожа на маленького индийского йога, отрешенно размышляющего о смысле жизни.

— Она, видно, ненормальная, — говорила Одиль, но Арман чувствовал, что ребенок бессильно пытается разрешить непостижимые для него загадки окружающей жизни, особенно загадку безумной ревности мачехи.

Арман вынужден был жениться на Одиль, но в душе не противился этому браку и надеялся наладить нормальную семейную жизнь, как потерпевший крушение надеется прибиться к берегу или корабль с сорванными парусами пытается встать на якорь. Интимная жизнь с Одиль не доставляла ему удовольствия, но он надеялся, что со временем привыкнет к ней. Он не любил ее, но ценил чувство семьи, которую хотел создать, и поэтому был к ней добр и играл роль любящего мужа.

Но Одиль никак не подходила на роль любящей жены, она не могла быть ни якорем, ни пристанью, потому что была создана брать, а не давать. Она привлекла Армана обманчивыми приманками уюта и заботы, а теперь собиралась выжать из него все. Никого не любя, она страстно желала, чтобы любили ее. Ей хотелось быть единственной «потребительницей» мужа, и она бешено ревновала его к дочери и вообще к чему угодно — любая привязанность крала его у нее, Одили, он должен отдавать ей все. Ревность ее была рождена не любовью, а завистью и чувством обделенности, доминировавшими в ее жизни до замужества.