Готовая миниатюра была прелестна. Она уступала портрету барона глубиной исследования человеческой натуры, но в ней присутствовали непередаваемые очарование и изящество. Теперь миниатюру необходимо было доставить в Сентевилль, чтобы ювелир оправил ее в золото.

Я получила письмо от барона. Оно было написано на безупречном английском, и я спросила себя, написал ли он его сам или это была работа секретаря. Впрочем, какая разница…

Дорогая мадемуазель

Коллисон!

Мне не терпится взглянуть на миниатюру. Мадам графиня утверждает, что она прекрасна. Иного я от Вас и не ожидал. Я мог бы прислать за ней кого-нибудь, но мне было бы несказанно приятно, если бы Вы привезли ее сами. Во-первых, я хотел бы немедленно сообщить Вам свое мнение о ней, а кроме того, существует еще вопрос оплаты. Более того, мне неприятна сама мысль о том, что эту драгоценную миниатюру будут касаться руки человека, не способного оценить ее по достоинству.

Вы были так добры, что согласились исполнить этот заказ, и Ваша работа доставила мне много радости. Могу ли я злоупотребить Вашей добротой и попросить об этой последней небольшой услуге?

Ваш покорный слуга,

Ролло де Сентевилль.

Это был непредвиденный поворот. Я ведь планировала через несколько дней отправиться на побережье, а затем — домой.

Мне было известно, что отец добрался благополучно и что он гордится моим успехом. Он считал, что вскоре мое имя будет звучать во всех парижских салонах… а признание в Англии тоже не заставит себя долго ждать.

Если я отправлюсь в Сентевилль, поездку домой придется отложить. Я говорила себе, что эта просьба крайне неприятна, но это было не совсем так. На самом деле мне хотелось еще раз побывать в Сентевилле. И даже повидать барона, поскольку была интересна его реакция на мою новую работу. Я знала, что могу быть уверена в его искренности, и была бы счастлива, если бы она ему понравилась, потому что, невзирая на все негативные качества, он был истинным ценителем искусства.

Это на целую неделю задерживало меня во Франции, но я решила, что должна выполнить его просьбу. Он так много для меня сделал. Нужно оказать ему эту небольшую услугу.

Я написала отцу, что задерживаюсь. В письме упомянула, что уже закончила миниатюру принцессы и что довольна своей работой, а также надеялась на одобрительную оценку барона. Я объяснила отцу, что барон попросил привезти ему миниатюру и что именно это является причиной моей задержки.

« Он обещал заплатить, — писала я, — что очень важно. Некоторые люди считают своевременную оплату счетов буржуазным предрассудком, а, как тебе хорошо известно, иногда и вовсе забывают это сделать. Было бы неплохо поскорее получить деньги, и если ему понравится портрет, можно будет считать, что моя карьера и в самом деле началась».

Принцесса была в восторге от миниатюры.

— Я здесь намного красивее, чем в жизни, — заявила она.

— Нет, — ответила я. — Просто я изобразила вас с лучшей стороны.

Она пылко поцеловала меня.

— Жаль, что мы расстаемся, — искренне проговорила она. — Мне было хорошо с вами. А теперь вы знаете все мои тайны.

— Я сохраню их.

— Молитесь за меня, Кейт. Молитесь за меня в мою брачную ночь.

Я положила руки ей на плечи и сказала:

— Не бойтесь. Если вы и сделали неверный шаг, то не забывайте, что он совершил неизмеримо больше неблаговидных поступков… и они с лихвой перевешивают все ваши ошибки.

— Вы меня успокоили. Надеюсь, мы еще встретимся.

Я покинула улицу Фобур Сент-Оноре, а с ней и Париж, который успела полюбить.

День уже клонился к вечеру, когда я села в руанский поезд.

В Руане мне еще предстояла пересадка на пригородный поезд, который должен был доставить меня в Сентевилль.

Сойдя на перрон, я увидела человека в ливрее Сентевилля. Он учтиво поклонился и произнес:

— Если не ошибаюсь, мадемуазель Коллисон?

— Вы не ошибаетесь.

— На пригородной ветке какая-то поломка, и сегодня вечером поездов на Сентевилль уже не будет. Меня прислали из замка, чтобы я вас туда доставил. Портрет при вас?

— При мне.

— Хорошо. Я провожу вас к карете.

Он повернулся и зашагал к экипажу. Я последовала за ним. Расположившись на сиденье, подумала о том, что теперь, видимо, всю жизнь буду испытывать нервную дрожь, охватывавшую меня в любого рода экипажах.