Участь Франции была решена.

Однако без боя Наполеон сдаваться не привык. У него было два выхода (на самом деле три, но о третьем чуть ниже) – либо ждать объединения сил союзников и вторжения их во Францию, тем самым подвергнув страну еще одному опустошительному нашествию и зверствам оккупантов, либо попытаться разгромить врагов поодиночке, как он делал это всегда.

Наполеон выбрал лучший путь. Он со своей армией вошел в Бельгию, напал на армию Блюхера и разбил ее. При этом Блюхер потерял 20 тысяч, а Наполеон – 11 тысяч. Но разгром оказался неполным из-за непреднамеренного промедления маршала Нея, который не успел выйти к Линьи и добить отступающую блюхеровскую армию.

Наполеон отрядил 36 тысяч человек под командованием маршала Груши преследовать армию Блюхера. А сам устремился на армию Веллингтона, стоявшую под Брюсселем.

Веллингтон занял хорошую позицию на возвышенности близ местечка Ватерлоо. Несмотря на то что у Веллингтона было не меньше людей, чем у Наполеона, несмотря на то что он занимал выгодную позицию и стоял в обороне, Веллингтон понимал: гроссмейстер Наполеон обыграет его, и единственный шанс на удачу – подмога армии Блюхера, у которого оставалось еще около 50 тысяч бойцов. А Наполеон, в свою очередь, начиная бой, надеялся на подход Груши. И хотя у Груши народу было меньше, чем у Блюхера, император знал: если маршал подойдет, битва будет выиграна. И ждал Груши до последней минуты. Однако Блюхер успел, а Груши нет.

Битва была проиграна.

– А вот какие ты знаешь известные корабли? – спросил я свою жену Галку.

Моя жена Галка ведь чем хороша? Если ей скажешь «прыгай», она не станет интересоваться, для чего, а спросит, как высоко.

– Значит, так. «Титаник». Крейсер «Варяг». «Аврора». Броненосец «Потемкин». Потом этот, который в Англии стоит.

– Уже не стоит. Он сгорел.

– Как сгорел? Когда?

– Да совсем недавно. Года два назад.

– Жалко, – покачала головой Галка. – А как он назывался?

– «Катти Сарк»… Еще!

– «Пинта» и «Нинья». Это на которых Колумб плыл.

– Ух ты!.. Но он, вообще-то, на трех плыл.

– Да? Третий не помню.

– «Санта-Мария». Еще.

– «Бигль».

– «Бигль» – это пять. Дальше!

– «Арго». Но это сказочный. А, наверное, и нету больше.

– Ну, здравствуйте! Во-первых, раз уж «Варяг», то сразу «Корейца» нужно подкинуть до кучи, который вместе с ним затонул.

– Ну, это мелочь пузатая! – не согласилась Галка. – Не считается.

– Ладно, тогда «Майфлауэр».

– Точно! Первопоселенцы… А еще был ботик Петра Первого. Но это же ерунда без названия, вообще клоп. И, наверное, все. А ты можешь еще чего-то вспомнить?

– «Нортумберленд».

– Это что за ерунда?

– «Нортумберленд» – это не ерунда!

… «Нортумберленд» – это корабль, который в 1815 году увозил из Европы ее будущее.

После Ватерлоо во Францию, сделавшую свой выбор в пользу Наполеона, вторглись войска союзников, чтобы силой навязать ей иной выбор, от которого страна дважды с гневом отказывалась. Однако мнение оккупантов подкрепляли 900 тысяч иностранных штыков.

Чтобы не длить агонию и не мучить страну, Наполеон добровольно отрекся от престола, хотя возможности продолжать сопротивление у него были, и весьма крупные. Рабочие парижских предместий толпами вываливали на улицы, протестуя против отречения и грозя смертью «изменникам». Видать, не очень плохо жилось им при Наполеоне, раз не хотели его отпускать.

Наполеон мог не уходить. Абсолютный лидер нации был в состоянии одним движением оседлать бешеного коня революции, поднять на борьбу всю страну, объявив тотальную мобилизацию всех и вся, как это было во времена якобинцев. Тогда Франция представляла собой сплошной фронт – и внутри, и снаружи. Причем гораздо более страшная бойня шла в тылу Франции в виде жесточайшего революционного террора против собственного населения.

Революция штука сильная, но обоюдоострая. Наполеон потом признавал, что мог одним мановением пальца спустить кровавую лавину энергии масс – народ был готов перерезать депутатов палаты и вообще всех, на кого он укажет. Наполеон от этого варианта отказался. «Я не хотел быть вождем жакерии», – сказал он. Восшествие на французский престол Бурбонов представлялось ему меньшей катастрофой, чем кровавая менструация революции, которая могла смыть экономику Франции в ту же яму, в которой она находилась во времена Террора.