Очевидно, Малет мне даже сочувствовал, и от этого почему-то стало еще больнее.

Я нырнула в такси и прошипела сквозь стиснутые зубы:

— Поехали!

Водитель странно на меня покосился, но послушался.

Обратной дороги я не помню. Просто вдруг оказалась в своей квартире, а вокруг перепугано суетился Нат.

Он уложил меня в постель, укутал одеялом, заставил выпить кружку теплого молока с медом. И вышел на цыпочках, как в детстве, оставив горящим ночник.

Однако сон не шел. В голове не умещалось то, чему я стала сегодня свидетельницей.

Я горько усмехнулась. Привычка выражаться обтекаемо не подвела меня и сейчас. Нужно называть вещи своими словами: я застала Шемитта с другой женщиной.

Боги, как дико! Как просто, банально и пошло… Почему-то никто до последнего не верит, что это может случиться с ним. Я чувствовала себя как герой бородатых анекдотов про мужа, неожиданно вернувшегося из командировки. И от нелепости ситуации хотелось кричать.

Я так и лежала, глядя в потолок совершенно сухими глазами. Слез не было — ни от злости, ни от обиды. А в темноте, как в кинотеатре, вновь и вновь вставала увиденная сцена.

По сути, Шемитт мне не лгал: не клялся в любви, не обещал верности до гроба. Он никогда не скрывал, что я для него — добыча. Почему же тогда мне так больно?

Быть может, я заигралась, но наши отношения стали для меня не просто приятным времяпрепровождением.

Очень хотелось разбить что-нибудь вдребезги или хотя бы разрыдаться. Но не получалось. Во рту стоял противный горький привкус…

Боги, милосердные мои боги! Как унизительно…

Проснувшись утром, я заставила себя встать с постели. Чашка обжигающе горячего кофе, подсунутого сострадательным Натом, почти примирила меня с реальностью. По-прежнему было поганого, но лучше не станет, если я позволю себе окончательно раскиснуть.

У Ната хватило ума и совести ни о чем меня не расспрашивать. Он каким-то шестым чувством понял, что я расстроена из-за Шемитта, но с утешениями не лез и не злорадствовал. Подозреваю, что он отключил телефоны и дверной звонок, чтобы меня никто не беспокоил…

Однако к понедельнику я все еще не подготовилась к разговору с Шемиттом. Его помощник не мог не сообщить о моем визите патрону, а выводы из этого сделать несложно.

Терпеть не могу выяснять отношения с мужчинами, проще не брать трубку. Отказаться видеть и слышать, вычеркнуть из памяти и жизни. Если бы это действительно было так просто!

От мысли, что Шемитт может явиться ко мне домой, или, упаси Один, в консультацию, к горлу подкатывал комок и наваливалась какая-то свинцовая усталость…

К тому же подозреваю, что Нат вполне мог броситься бить морду дракону, невзирая на разницу в весовых категориях. Надо думать, битва получилась бы впечатляющей: похожий на плюшевого медвежонка Нат с яростным воплем бросается к Шемитту и… кусает его за коленку (все равно выше не дотянется, а жаль!).

Закусив губу, я внесла номер дракона в «черный список» телефона, а потом позвонила Инне…

В понедельник пришлось идти на дежурство. Поразмыслив, я не стала просить коллег меня подменить — нужно отвлечься, чтобы прекратить переваривать и пережевывать свою боль.

Надо сказать, это оказалось вполне разумное решение.

Пока я объяснила мамаше с грудным младенцем тонкости взыскания алиментов, а потом обсудила с давнишней клиенткой несправедливое решение по ее делу, боль как бы отодвинулась, превратилась в тупую.

До обеда все шло без эксцессов, но едва я заварила себе кофе, как дверь распахнулась, впуская Шемитта. Я подсудно давно ожидала его появления, но видеть его было невыносимо.

Непроницаемые огненные глаза, когда-то смотревшие на меня с такой нежностью, небрежно расчесанные вишневые волосы, которые хотелось привычно пригладить, гибкая фигура… Знакомый смолянистый запах, ласковые губы…

Немедленно прекратить!

Надавав себе по щекам (фигурально выражаясь, разумеется), я изобразила равнодушие. Полагаю, я сильно побледнела, но слой косметики в любом случае не позволял Шемитту это разглядеть.

— Здравствуй, милый. — Ласковое обращение звучало откровенной издевкой.

Он еле заметно вздрогнул, но ответил почти спокойно.

— Здравствуй, Анна.

Не дожидаясь разрешения (а может, понимая, что его не последует), Шемитт уселся напротив меня.

Некоторое время мы молчали, не глядя друг на друга, и от этой тишины хотелось плакать.

Наконец дракон нарушил молчание.

— Я хотел поговорить, — заговорил он, и запнулся, видимо, подбирая слова. — Я хотел объяснить тебе… Это ничего не значит.

— Что именно ничего не значит? — уточнила я, делая вид, что ничего не понимаю. Облегчать ему объяснение я не собиралась.