– Я и так рискую, – буркаю в ответ на абсолютно справедливое замечание. – Но вам этого мало, необходим еще своеобразный дамоклов меч. Иди знай, вдруг через двадцать лет он на мою голову обрушится? Хватит с меня этих старинных традиций. И без того существует вероятность, что наша возможная встреча с Саблей сложится не в мою пользу. Вообще удивляюсь, как это вы не стали намекать об озабоченности по поводу судьбы отчизны, что мы все в ответе, готовы жизнь положить…

– Прекратите! – твердо сказал Петрович. – Между прочим, ради этого, быть может, и стоит жить.

– Ну да, как сказал поэт: “Я жить хочу, чтоб Родине отдать последний сердца движущий толчок и чтобы, умирая, мог сказать, что умираю за Отчизну-мать”. Вы-то, конечно, разделяете его точку зрения…

Петрович усмехнулся, разлил водку по стаканчикам, а затем тихо сказал:

– Его точка зрения для меня более приемлема, чем ваша. Вы сейчас скажете, что последний толчок готовы отдать родине. Но только не сердца. Просто толчок, тот самый… Давайте выпьем за удачу.

– Мне бы хотелось произнести несколько иной тост. Если вы, конечно, не против.

– Пожалуйста. Любопытно, чего вы себе пожелаете?

Подняв стаканчик с водкой, я, как и собеседник, тихо сказал:

– Не принято тосты под водку толкать, но… Ладно, не дворяне наши предки… За них хочу выпить. Один из моих прадедов был мельником. Мельницу, понятно, отобрали, но я знаю – она до сих пор функционирует. Сам видел, проезжая через мост над рекой Соб… Да, так я хочу выпить вовсе не за широко проводимую приватизацию и того, кто в результате станет очередным хозяином мельницы моего прадеда. Кстати, он ради нее пошел защищать родину, жизнь отдал. Второй прадед тоже отдал жизнь. За ту же родину, лишь бы у первого эту мельницу отняли… Четыре моих прадеда лупили друг друга смертным боем за одну и ту же родину, кому понять такое? И было у меня два деда. Оба в сорок первом году полегли, опять-таки за родину, ту самую, которой уже нет. Помню, раньше каждый день радио воспитывало песней: “И где бы я ни был, что бы ни делал, пред Родиной в вечном долгу”… Да, но, кроме этого долга, который посильнее, чем все ваши расписки, был еще один… Интернациональный. Из-за него погиб мой отец… Так вот, я считаю: мужчины нашей семьи заплатили своими жизнями навеки вперед за всех потомков, причем оплатили несуществующие долги. Им уподобляться и разделять вашу точку зрения я не намерен. Вот за это и выпьем!

– Подписывать будете? – закусив, спросил Петрович.

– Сами понимаете. После такого тоста как-то не хочется. Не настаивайте. Для пользы дела.

– Хорошо. Но не для пользы дела, а учитывая некоторые особенности вашего характера, – посмотрел на часы Петрович и пошел к двери.

– Да, – бросаю ему в вдогонку. – было бы глупо с моей стороны напоминать: не пошевелюсь, пока не смогу убедиться, что ваши сведения об интересующих меня объектах…

Петрович надел свою шикарную дубленку и сказал на прощание:

– Это не составит особого труда, а у вас не займет много времени. До свидания. Желаю удачи.

– Всех благ, господин Осипов, – говорю в сторону закрывающейся двери.

Эх, избушка, избушка, лес сказочный, где опасность на каждом шагу. Все знает Петрович, все просчитывает, однако одного так и не понял. Отчего я подписываться не стал. Правильно, характер своеобразная маска рубахи-парня, смеси плейбоя и ковбоя из вестерна-спагетти, до того она ко мне прилипла, иногда самому кажется подлинным лицом. Я ведь чуть было Косте не уподобился, все думал перед встречей с Петровичем: стоит представление устраивать или нет? Не решился, хотя со стороны это было бы смешно. Представляю, как после нашего полюбовного договора я отстегнул бы с ширинки джинсов знак “Ударник коммунистического труда десятой пятилетки”, пришпилил бы его на свою широкую грудь и с радостью на лице поведал: готов ради любимой родины идти воевать Саблю, пусть даже ценой собственной жизни, но добиться победы.

Только вот Петрович – парень умный, так недолго и переиграть. А за перебор в наших играх – одна расплата. Главное, расписку не дал, вот в чем заключалась опасность. Потому что один ход дважды изредка повторяет только великий игрок, а я не так давно этим пользовался, потому и опасно прежним способом испытывать судьбу, спасибо ей уже за то, что вывезла.

Если бы Петрович получил расписку, не сомневаюсь, он ее к уже где-то хранящейся приложил бы. Вполне возможно, при этом старую даже уничтожил, к чему она, свидетельство моего желания приносить максимальную пользу своей родине, которая существует ныне лишь на старых географических картах. В той стандартной подписке речь только о Союзе шла, про лес дремучий на его территории – ни единого слова. Страны новые – подписки прежние… Только вот Петрович стал бы сильно удивляться, подозревать меня, а это нежелательно. Ведь знаю, никакой подписки в природе нет, я слово дал – и хватит, Вершигора не только тогда, но и впоследствии сумел убедиться, чего оно стоит.

Усмехнувшись, я допил остатки водки. Если Петрович такой зацикленный, пусть считает, что ему вполне хватит и одного моего автографа. К чему человека разочаровывать, тем более педанта? Он ведь не подозревает, что спустя несколько дней после того, как ту давнюю бумажку укрыли в самом надежном архиве, все буквы на ней растворились в прямом смысле слова и, полностью исчезнув, остались лишь в прошлом, куда, как я убедился с помощью того же Петровича, вернуться невозможно.

Чернила у меня хорошие, иногда и сегодня ими пользуюсь, естественно, в особых случаях. Простенькие чернила, состоящие из смеси йода и декстрина в нужной пропорции. Если люди сильно хотят, чтобы ты что-то подписал, даже с явным нежеланием, отчего не сделать им приятное? О всех людях речи нет; после этой беседы мне удастся порадовать исключительно Рябова.

Выпавший поутру снег, прикрыл легким пушистым ковриком выбоины на тротуарах города и стал превращаться в грязную массу, размешиваемую пешеходами. Новый год не за горами, значит, пора снова цеплять на себя личину доброго Деда в валенках и раздавать скромные сувениры деткам, с нетерпением ждущим этого праздника. Посыплются из моего весьма объемистого мешка всякие мелочи, вроде норковых шуб, бытовой техники и прочих конфетти зеленого цвета, к которым детишки питают особое пристрастие. Особенно те, что успели превратиться в самых настоящих взрослых, однако по-прежнему ведут себя с той очаровательной детской дурацкой непосредственностью, благодаря которой им все сходит с рук.